Литмир - Электронная Библиотека

— К тебе можно? — раздался зычный баритон тетушки Мэри. — Ты здесь, Андрей? Племянник! Я пришла тебя поздравить с наступающим и...

— Попросить у меня ящик мандаринов? Не так ли, тетя? — съязвил я и еще более энергично скрестил руки.

— Какой ты умный, племянник! Какой догадливый! — Тетя засияла, как новый светофор у крытого рынка. — Какой отзывчивый к родным людям...

— Никогда! Нет и еще раз нет. На этот раз вы заблуждаетесь. Да приди сама прапрабабушка моей жены, и то она ушла бы ни с чем. Давайте же жить честно, без кумовства...

Никогда не забуду тетиного взгляда. Сначала он был зеленый, кошачий. Затем стал желтым, как у рыси. И уже поодаль, где тетя Мэри остановилась, чтобы еще раз проклясть меня, ее глаза засверкали львиным блеском.

Тем же способом я спровадил двух кузенов, одну племянницу и трех деверей, а также человека, который горячо называл меня братом, хотя я ни разу в жизни его раньше не видел.

Я уже собирался уходить, когда к лавке подъехала санитарная машина.

— Собирайся, поедем, — постно сказал мне близкий друг Ваня, шофер « Неотложной помощи». — Родственники говорят, что ты утверждаешь, что ты Наполеон. Нет? А кто ты? Миллиардер Хант? Ну, давай, давай, поедем. Отдохнем. Впрочем, если ты дашь мне ящик цитрусовых, я выхлопочу тебе хорошую койку в уютной палате...

Я вынул железный прут из ставней и медленно пошел к машине. Ваня тут же дал задний ход. Я помахал прутом перед радиатором.

— Дурак! — обиженно кричал, отъезжая, Иван. — Кретин! Я же по-дружески: ты мне мандарины, я тебе самую новую элегантную смирительную рубашку! По-хорошему, по знакомству!..

Он еще долго вопил в переулке, но уехал ни с чем.

Я отдышался и опять присел на табурет. «Как хорошо, — радостно и сладко мечталось мне, — какой я весь новый, какой весь принцип...»

— Эй! — вбегая в лавку, крикнула моя супруга. — Надеюсь, ты их всех отвадил?

И мы быстро-быстро стали отбирать самые лучшие, самые ядреные мандарины. Мадам так старалась, что ее прическа съехала набок, несмотря на обилие лака, которым были покрыты волосы цвета передельного чугуна.

Ужасный ребенок - pic33.png

Мы приоткрыли служебную дверь, убедились, что в переулке не было ни души, и вытащили ящик на свет лунный.

— И все! — сказал я. — Больше налево никому и никогда. Ни грамма!

Верное средство

У меня на щеке образовался фурункул. Я растерзал бы человека, говорящего, что его фурункул «вскочил». Можно подумать, что они действительно вскакивают на людей, как на подножку трамвая. Это было бы слишком просто!

Лично мой возникал у меня на щеке трое суток. На четвертые режиссер театра, где я работаю, поинтересовался:

— Послушайте, вы не можете говорить бабьим голосом?

— А что? — чувствуя недоброе, отозвался я.

— Видите ли, у вас так разнесло щеку и глаз ваш настолько сузился, что я могу поручить вам сыграть сватью бабу Бабариху. Вместо роли молодого Пушкина, которую придется отдать артисту Йорику...

Я горячо обещал режиссеру полечиться. Первый же медицинский совет был дан суфлером Михеичем.

— Возьмите листья кубинской магнолии, разотрите их с корнями агавы мексиканы и сварите на спиртовке в соку обыкновенного озолотицвета. Как рукой снимет.

— Да, — сказал я, — но где найти спиртовку?

Михеич тоже не знал. К утру мое «украшение» само расцвело подобно яркому тропическому цветку. Режиссер вслух раздумывал, не перевести ли меня вообще в «голоса за сценой». Но под вечер у меня ухудшилась и дикция. Тогда наша «комическая старуха» Полина Сергеевна сказала:

— Не печальтесь, дружочек. Возьмите обыкновенное птичье молоко, смешайте его с самым простым ядом североамериканской гремучей змеи, посыпьте его горицветом и сварите в печи, но печь должна быть голландской.

— Где же я возьму говандскую петьку? — прошамкал я. — Сто з делать?

— Только не врачи! — всплеснула руками Полина Сергеевна. — Замучают. Дайте мне слово, что не пойдете. Они вам сделают переливание крови.

Я задрожал. С раннего детства один вид всяких скальпелей, бритв и ножовок приводил меня в ужас.

Обезумев, я носился по знакомым и незнакомым в поисках рецепта. Абсолютно незнакомый шофер такси рекомендовал приложение натурального женьшеня, смешанного с порохоцветом. Слишком хорошо знающая меня по замочной скважине соседка Настя настойчиво советовала употреблять керосин, сдобренный маковым цветом, который распускается в ночь на Янку Купалу, а сосед полковник Митерев велел применять каустик в двух третях с сушеным альпийским цветком эдельвейс. Равно предлагались вытяжки из бизоньего глаза, молоко антилопы канна и даже крокодиловы слезы пополам с самым обычным австралийским подорожником!

Разумеется, ночью мне снился сон. Суфлер Михеич, окутываясь серным дымом, вылез из своей будки и страстно прошептал: «Рецепт: цианистого кали пол-унции плюс крысид с двумя долями мышьяка. Все облить сулемой, добавить царской водки по вкусу, перед употреблением взболтать и...»

Я проснулся. К семи утра фурункул так увеличился, что даже перевешивал остальное тело, когда я шел к автобусу. Я все-таки ехал к врачам. У перекрестка к машине подошел один мой старый приятель и посмотрел в открытое окно.

— Чирий? — спросил приятель. — Здорово тебе экран раздуло.

— Он, — сказал я. — Есть рецепт?

— Фурункулез очень легко лечится газом, — хихикнул приятель. — Идешь в москательный магазин, покупаешь свежую замазку, приходишь домой, замазываешь окна в кухню, двери, потом открываешь краны...

Я разглядывал его отвратительную, хорошо выбритую физиономию, на которой не было ни одного прыщика. Мой же освещал всю окрестность, как прожектор. Приятель рыдал от смеха. Авто тронулось с места.

— Поплотней же закрой двери! — крикнул вдогонку приятель.

Лишь глянув на мое лицо, хирург тут же посоветовал мне пойти лучше к кожнику, это, дескать, их вотчина. Подозревая, что хирург намерен заняться так называемым «отпихнизмом», я отказался куда-либо уйти из кабинета.

— Хорошо же-с, — тихо сказал хирург, выбирая в шкафу самый сверкающий, самый кривой, самый острый инструмент. — Хорошо же-с.

Только меня там и видели. Кожник сочувственно предложил пойти к хирургу. Это, мол, их епархия.

— Считаю до тысячи, — сказал я грозно, идя на него со сжатыми кулаками. — Девятьсот девяносто восемь, девятьсот девяносто девять...

Хилый врач ойкнул, охватил мой лоб руками и быстро заговорил:

— Шушера-мушера, тройная лабуда... Лапку дохлой кошки истолочь в ступе, все вместе взять и в полночь пойти на Введенское кладбище к склепу фамилии Моргенштерн...

Я улепетывал к настоящему колдуну. Колдун оказался кряжистым импозантным мужиком в дакроновом костюме.

— Э-э, нет, батенька, — похохатывал колдун. — Вот если бы вы пришли ко мне с саркомой, или с маниакально-депрессивным психозом, или энцефалитом, тогда за милую душу... А фурункулы! Скажу по секрету: без медикаментов они проходят через две недели, а с медикаментами за четырнадцать дней.

Я плотно замазал окна и двери на кухне и совсем было собрался отвернуть краник газовой плиты, как раздался звонок. Звонил тот самый приятель:

— Ты жив? Слава богу... А я вот зря над тобой смеялся. У меня тоже чирьяк.

— Где?

— На самом, можно сказать, неудобном месте. Кстати, чем ты лечился? Кроме газа, естественно...

— Перо страуса эму, — не задумываясь, отвечал я, — мелко-мелко истереть с корнями баобаба и сжечь на медленном огне, посыпая медоцветом. Пройдет через две недели или через четырнадцать дней.

— Так, — бодро сказал приятель. — Записываю: эму, баобаб. Только где я достану медоцвет?

Теперь уже я засмеялся противным надменным смехом.

Такая метода

— И еще учтите, Беркутов, — взволнованно сказал директор треста столовых и пивных нештатному активисту-контролеру, — пищевкусовую общественность города пора поднять на щит. Она исправилась, а пресса ее замалчивает. В качестве примера возьмите новое кафе «Юго-Юго-Восток» и, если надо, поддержите. Возможно, напишем заметку в газету...

8
{"b":"241049","o":1}