Интересно даже посмотреть, кто это матерого лиса вздумал вдруг обвести вокруг пальца.
Достал Кузьма Николаевич пачку «Беломора», закурил и огляделся.
Огляделся он: степь да степь кругом, степь просторная, бескрайняя. Не калмыцкая, что ровна, как стол, а равнина всхолмленная. Где-то ковыльная, где-то полынная, где-то распаханная и засеянная ячменем да пшеницей. Она и с овражками да каменистыми бугорками, она и с еловыми да березовыми колками, что за Уралом, в Европе то есть, зовутся дубравами. Только нет нигде таких берез, как здесь: стволы их до того белы, что и в безлунье светятся, угадываются в темноте.
Такая вот она, его родина, родина нагайбаков. Давно когда-то, при царе Горохе, часть коренных жителей – татар отделилась от магометанства и была крещена русской церковью. От них-то, крещеных, и пошли нагайбаки. Сами же и шутят: мы, говорят, стопроцентные атеисты, от магометанства ушли, а к христианству так и не пришли.
Но обычаи русские переняли, традиционное скотоводство начали совмещать с земледелием и постепенно перестали отличаться от всех крестьян, сколько их есть от Прибалтики до Приморья.
Вот только сабантуй остался – светлый праздник с песнями и танцами, призами и наградами за честный труд. И уж, конечно, со спортивными состязаниями. Со школьных лет любимый праздник! Уже тогда выделялся Кузя Буграев среди многих по стрельбе из малокалиберной винтовки и национальной борьбе. Призами и наградами дом отцовский полнился.
До войны в Шурале не было средней школы, только семилетка. Он хорошо учился, и на семейном совете решено было определить его в райцентровский интернат. Окончит, мол, десятилетку, а там, глядишь, на инженера поступит, будет жить в Магнитогорске, а то и в Челябинске.
Десятилетку Кузьма закончил, а буквально на другой день началась война. Записывать его, семнадцатилетнего, на фронт решительно отказывались. Долго он с другом своим и односельчанином Егором Ганелиным обивал порог военкомата, однажды услышал: Буграева берем.
Еще бы не взять, причитал Егор: ворошиловский стрелок, чемпион области по классической борьбе в своей весовой категории! Тут как минимум: либо в снайперы, либо в разведчики. И заплакал Егор при расставании: «Не везет, зараза! Хоть удавись!» Ему повезло – через год. Попал под Ростов, от него до Волги бочком отходил, а уж потом, пройдя через огненный смерч Сталинграда, весь путь до самой Праги пешком прошагал.
А Буграева с небольшой группой ровесников куда-то везли да везли, наконец привезли, и оказалось – в военно-морское авиационное училище, но не летчиков, а технического состава. Еще то счастье, что учили по ускоренной программе; двух лет не минуло, как очутился Кузьма в Заполярье. Все у них было, как у моряков: и «вахта», и «камбуз», и тельняшки, и прочее, но по прибытии к месту службы выяснилось: на базе летающих лодок нет летающих лодок, зато есть совершенно, так сказать, сухопутные истребители, которые базируются на аэродроме по соседству. И не волнуйтесь, друзья, форма одежды та же и камбуз тоже камбуз.
Спортивная закалка помогала Кузьме работать без устали. В общем-то тут все проявляли нечеловеческую выносливость, но Буграеву всегда было легче. Тем не менее и он навсегда усвоил, что война – это прежде всего непрерывный, тяжкий и яростный труд. За него и представляют не к трудовым, а к боевым наградам. Правда, первый орден Красного Знамени сам он получил именно за боевые заслуги…
Закончилась война с Германией, он оказался нужным на Дальнем Востоке. Не отпустили, однако, и тогда, когда была разгромлена милитаристская Япония: для укрепления границ Союза нужны были люди знающие, опытные, прошедшие войну. И еще несколько лет служил, как в песне поется, на самых дальних наших островах.
Возвращаясь в Шуралу, думал по дороге, что пришла пора обзаводиться семьей, приобретать мирную профессию, снова приобщаться к привычному с малых лет крестьянскому труду. Что он умеет, чему научился? К счастью, не только быстро собирать и качественно ремонтировать отечественные самолеты да разные заокеанские «аэрокобры», «спитфайеры», «бостоны», он умеет водить машины и гусеничные тягачи, ибо на военной службе в постоянном ходу взаимозаменяемость, вот и научился. Ну, а если надо будет развернуть в другую сторону, так он и на инженера может поучиться, как мечталось когда-то: годы позволяют. Юным ушел, молодым вернулся.
В райцентре первым делом заглянул в райком партии – узнать, как и когда встать на учет, каков тут порядок, а его вдруг пригласили к секретарю. И тот, крайне занятой, без обиняков предложил работать в милиции.
Могли бы мы отказаться? Конечно, кто ж нам мешал. Нашли бы и причины, заставить нас не могли. А главная причина – послужите с мое, я-то лично вот так наслужился!
Но секретарь не стал ни заставлять, ни уговаривать, он просто проинформировал: позавчера в Шурале застрелен участковый, да и вообще, прямо скажем, служба тяжелая. За войну и трудные послевоенные годы развелось тут всякого преступного элемента – ох-хо-хо! Многие бандиты и воры пока разгуливают на свободе, да тут еще недавно амнистия была объявлена… В общем, уголовников не убавилось, а прибавилось. Бесчинствуют, угоняют скот, запугивают население. Потому-то среди жителей сел и деревень имеют сообщников, укрывателей, хотя те, вполне возможно, их и ненавидят. Короче, работа – не мед. И не будь вы, Кузьма Николаевич, боевой офицер, мы и не предлагали бы…
– Когда приступать? – спросил Кузьма.
– Хоть сейчас.
Милиция от райкома наискосок. Так и не добравшись еще до родного дома, пошел Кузьма уже оформляться на работу. Мы и до сих пор говорим: не служба, а работа.
Нынче в районном отделе внутренних дел по штату шестьдесят человек. В то время, когда Буграев начинал, было… семеро. Участковым приходилось дежурить в райотделе, и он еженедельно проделывал путь в тридцать километров от Шуралы верхом, через сутки – обратно.
Преступники, которых на участке оказалось больше, нежели он думал, имели и огнестрельное оружие. Главенствовал над всеми некто Ашик Асланов, человек умеренной силы, отличавшийся и дерзостью, и жестокостью. Нередко при угоне овец или лошадей бандиты убивали чабанов, тех, кто осмеливался оказать сопротивление.
У Асланова был конь по кличке Тигр, ни один скакун в округе не мог тягаться с ним в быстроте бега. Буграев получил коня по кличке Марс; старшина Юзеев, завхоз, сказал ему: ты, дескать, получил лучшего коня в районе.
Марс и впрямь был хороший конь, умный и послушный. Зимой бураны заметали тракт и проселки, снегоочистительной техники не было, не было даже тех столбов буквой А, по которым можно было бы определиться. И в непогоду, особенно ночами, Кузьма несколько раз сбивался с дороги. Тогда он отпускал поводья, и Марс сам находил путь.
Да, это был конь!
Молодого участкового неоднократно подстерегали в колках и овражках, открывали стрельбу. Марс не шарахался и не нес куда попало, но послушно выполнял то, что от него требовалось. Надо залечь – ложился, надо идти на прорыв – мчал на огонь. Кузьма поддерживал со старшиной Юзеевым самые трогательные отношения: от него зависело, сколько перепадет Марсу сена и сколько овса.
От засад на участкового бандиты скоро отказались: дорого они им стоили, эти засады. Лейтенант милиции стрелял из «ТТ» без промаха, бил на звук и на вспышки выстрелов. Круг приспешников Асланова неотвратимо сужался, наконец пришло время, когда главарь остался в одиночестве.
Казалось бы, самое время уйти ему из этих мест навсегда, затаиться, поменять личину. Нет, он крутился на участке, словно вызов бросил судьбе и заодно, естественно, Буграеву: ну, мол, кто кого? Не раз и на виду был, и Кузьма пытался его настичь – н-нет! При всех своих достоинствах Марс уступал Тигру в скачке, он, кстати, и возрастом был старше.
Кузьма наконец понял, что таким манером Асланова не взять. Его надо было брать врасплох, внезапно.
Однажды, выслеживая его, оказался Кузьма в селе Галябы. Холодно было по-осеннему, а тут еще и дождь пошел. И заскочил лейтенант в дом колхозника, у которого дочь Валя на всю округу красотой славилась. Лейтенанта угостили чаем, но на вопросы об Асланове отвечали крайне осторожно. Боялись, понял он, запугал их бандит.
