Зачем мельтешить? Зачем выглядеть глупым? Уж за тридцать-то пять лет мы чему-нибудь да научились, будьте в надежде!

Вот знаем, к вашему сведению, что нет такого преступника, который вообще не оставил бы по себе какого-нибудь следа. Ну, верно, фактор времени играет при этом большую роль: чем раньше начать расследование, тем следов больше. А мы идем еще по горячему… Впрочем, ладно, будем скромнее и скажем так: мы идем еще по неостывшему следу. Следов никаких не видно? Ничего-о! Не беда-а! Есть, есть следы – да еще какие!

И преступника, а, вернее, пока еще только грабителя, назовет сама Татьяна Ишечкина. Кстати говоря, тут настолько профессионально ограблено, что прежде всего можно заподозрить именно продавца.

Не станем скрывать: Ишечкина не Ломоносов. Мы еще девчонкой ее помним, всегда она была в чем-то слегка безалаберной, не шибко успевала а школе, не прославилась затем в совхозной полеводческой бригаде, кое-как утвердилась учетчицей, неудачно вышла замуж, детей не нарожала, развелась – хотя, это мода, кажется, такая накатила – разводиться. Когда продавец Леонтина Стефановна пожелала выйти на пенсию, почему-то кандидатура Ишечкиной на продавца была названа в Шурале почти единогласно.

И у сельчан было время и возможность убедиться в ее честности и бескорыстии. Именно потому, что честна, у нее и до сих пор, бывает, концы с концами не сходятся, ее могут объегоривать те же товароведы в райцентре, даже грузчики, потому и приглашает она время от времени Леонтину Стефановну посодействовать.

И то, что она бескорыстно добывала для кого-то эти чертовы кроссовки да ветровки, сомнений не вызывает: она готова о них промолчать, гори они синим пламенем, и потерять свои полторы сотни. Лишь бы плохого о ней не сказали, не подумали, не назвали спекулянткой.

Эх-хе-хе, женщины! И вам трудно. Да, но не о том речь, речь о жулике. Предполагаем, это не «гастролер», это житель местный. Из чего исходим? Из того, что он бывал не только в магазине, но и – самое главное! – в подсобке у Ишечкиной. Бывал, бывал. И пользуясь ее простотой, не только выведал все отходы и подходы, но даже слепки со всех ключей сумел сделать, а по ним изготовил дубликаты. Под сомнением только ключ от сейфа. Обе бородки его сами по себе замысловаты, но он еще и полый внутри; когда его вставляют в скважину, он надевается на шпенек в замке. Такой без постоянной примерки изготовить крайне трудно. Вот почему, когда взглянули мы на ключ, первой нашей мыслью и было: вор пользовался стандартным ключом, то есть ключом от точно такого же сейфа. Вот почему и Татьяну наталкивали на эту мысль, почему и все сейфы в селе перебрали.

Да, этот фрукт все тут превосходно знает, он знает и его, Кузьму Николаевича Буграева. Потому и вызов бросил, что знает. А вот насколько хорошо – это еще посмотрим!

Но почему «вор», «фрукт», а не «воры», «фрукты»?

Опять же опыт подсказывает, что был один.

Если бы в магазин влезли двое, то один наверняка что-нибудь зацепил бы, тронул невзначай, уронил, разбил, смял, а проще всего прихватил бы с собой – и не одну копеечную авоську. Если бы трое и больше, то вероятность всего этого соответственно увеличивается. Компанией для того и лезут, чтобы как можно больше загрести. Оставляют же позади себя разгром, кавардак.

Не-ет, тут действовал один. Оч-ч-чень осторожный субъект.

Вышел Кузьма Николаевич на крыльцо, огляделся: народу-то и не осталось. Все верно, работать надо. Стоят кое-где по двое-трое старики да старушки, а на берегу лужи ребятишки гомонят, кого-то там ловят; с ними и Митя.

Магазин от всех домов на отшибе. Тут отовсюду выпирает камень, землю не возделаешь, как раз магазина и место.

В левую сторону от крыльца дом Замиловых. Борис Замилов, отец Мити, совхозный механизатор, но вот уже месяца три или четыре за ту же среднюю механизаторскую оплату исполняет обязанности электрика; прежний электрик рассчитался и уехал. Вера Замилова – доярка. Здесь на Доске почета ее фотокарточка, а на площади в райцентре, на районной Доске, большой портрет. И всегда там кто-нибудь торчит, на нее любуясь. Действительно, красавица. Что интересно, в девичестве она особо в глаза не бросалась, а в замужестве расцвела, яко маков цвет.

Справа от крыльца, как говорилось, лужа, а когда-то пруд. Когда-то Кузя Буграев с дружками да подружками барахтался в том пруду до посинения, днями напролет, а зимой тут же катался на самодельных коньках и раза два проваливался: лед тонок, а кататься невтерпеж. В войну пруд запустили, перестали чистить, он и захирел, превратился сперва в болото, потом в эту вот лужу, которая лишь потому еще не пересохла, что жил где-то посередине ее упрямый родничок.

За лужей по тракту дом старейшего жителя Шуралы Николая Павловича Калмыкова, который помнит то, что еще до Октябрьской революции было, а сам до сих работает в совхозе. Работа, правда, не физическая, не шибко и умственная, но необходимая.

Мимо дворовых построек и огорода Калмыковых, сорвавшись с тракта, бежит берегом лужи тропинка к трансформаторной будке. Вот к ней-то и надо наведаться.

– Кузьма Николаич! – кричат. – Скоро велишь открыть?

– И не ждите. Только после обеда.

Начал расходиться и пожилой народ, а Буграев вышел на тракт, где первая же проезжавшая машина обдала его тучей пыли – чуть не задохся.

Дойдя до тропинки, сбежал по ней и берегом лужи направился к будке, у ее крыши пучком сходились провода от столбов. Было видно: тропинкой пользовались редко, ибо она норовила зарости травой, лишь кое-где попадались совсем голые участки; земля тут оставалась влажной во всякое время дня и жирно поблескивала. На первой же плешине Кузьма Николаевич углядел след велосипеда. Ишь ты! Вон как!!

А потом попалась длинная ложбинка, на дне ее стояла водица. Объезжать такую и днем в голову не придет, а ежели велосипедист ехал тут ночью?.. Ночью он ее навряд ли даже заметил, потому как ночи стоят темные, безлунные, а у велосипедиста если и была фара, то он ее не включал. Да, хоть что мне говорите, а он ею не пользовался! Почему? А потому что далеко видна.

Следов вот что-то слишком много. А, Кузьма? Можно подумать, не один велосипедист проезжал… Впрочем, один. Это от неожиданности кажется, будто не один, а как сообразишь, то получается, он несколько раз переезжал эту ложбинку. Туда – обратно. Через какое-то время снова: туда – обратно.

И след знакомый, правда? Одна покрышка пропечатана четко, другая бледновато. Ну прямо до того интересно!.. Интересно до того, что хочется пофантазировать. Вот, скажем, этот ночной велосипедист катался да катался себе по тракту, от нечего делать прокатился по Октябрьской, завернул в переулок, выскочив из него, за секунду пересек тракт и сразу попал на тропинку. По ней он подъехал к будке, затем отъехал. Через некоторое время подъехал снова, а уж затем отъехал совсем, то есть навсегда.

Зачем же понадобилась ему будка, которую называют трансформаторной, а некоторые просто зовут подстанцией?

Чтобы сначала обесточить село, а через полтора часа снова дать ток. Если у кого-то есть другие соображения, просим выступить. Нет других соображений. Идем дальше. Вот будка, дверь из толстого железа с белым черепом, накрест пробитым черными молниями. Дверь заложена стальной полосой, а полоса вставлена в массивную петлю, а в петле болтается бо-ольшущий плоский замок, а ключ от него должен быть…

Насчет ключа – минуточку.

…Прохладное все-таки утречко. Солнце еще не бьет напрямую в дверь, поэтому и полоса, и дверная ручка, и замок покрыты бисерными капельками влаги. Разумеется, ни следа отпечатков. На латунном кружке снизу замка, где есть щелочка для ключа, ни царапинки. Выходит, и к этому непростому замку ключ тоже не подбирали, его уже имели в кармане. Вот ведь сколько разных ключей должен был иметь любитель легкой наживы.

Озорник эдакий!

Это ты меня, значит, столько раз награжденного и премированного за отличное несение службы, меня, у кого стопроцентная раскрываемость стабильно держится десятки лет, меня, Кузьму Буграева, на состязание умов вызвал? Да-авай!!