– Вот только все дело в том, что я не убивал Марка, – тихо произнес Пиктиримов. – У меня даже в мыслях не было ничего подобного.

– Да, Аристарх, отец не убивал, – снова вмешалась Ирина.

– Я понял, понял… Мой расчет отнюдь не строится на том, что это вы убили вашего продюсера, – примирительно произнес я, посмотрев на режиссера. – Значит, его убила Аленина. Больше никому его смерть невыгодна.

– А его бывшая жена? Ну, эта… – Ирина запнулась и посмотрела на Пиктиримова.

– Светлана Аркадьевна, – подсказал дочери Альберт Андреевич.

– Ну да, Светлана Аркадьевна, которую Лисянский бросил, уйдя к Алениной.

– А ей зачем его убивать? Какой мотив? – посмотрел я на Ирину. – Развод не повод, чтобы убить. Деньги, что ли?

– Мотивом не всегда служат деньги… – заметила Ирина. – Это может быть…

– Знаю, знаю: месть, ревность, любовь даже… – не дал я ей договорить. – А здесь тогда что?

– Месть, – твердо проговорила Ирина. – Женщины, поверь, умеют мстить…

– Верю, – ответил я, встретившись со взглядом Ирины. – Значит, лиц, подозреваемых в убийстве продюсера Марка Лисянского, у нас трое. Это режиссер Пиктиримов, актриса Аленина и бывшая гражданская жена продюсера Лисянского Светлана Аркадьевна.

– Двое подозреваемых, – поправила меня Ирина.

– То есть? – не понял я.

– У нас с тобой двое подозреваемых: актриса Наталья Валерьевна Аленина и бывшая гражданская жена Лисянского Светлана Аркадьевна, – жестко произнесла Ирина. – Причем они могли убить и не сами, а нанять кого-нибудь за деньги.

– Ну да, двое, – согласился я (наверное, как-то не очень убедительно для отца и дочери), вспомнив, что у нас с Ириной имеется изначальная установка на то, что Альберт Андреевич к убийству своего продюсера не причастен никаким боком. – Так вы поговорите с Натальей Валерьевной, чтобы она согласилась ответить на наши вопросы? – напомнил я Пиктиримову.

– Поговорю, – буркнул Пиктиримов, недовольный, очевидно, тем, что я все-таки не исключаю его причастность к убийству Лисянского.

– А вы позволите подождать ее здесь, у вас? – попросил я.

– Да, конечно, – ответил Альберт Андреевич. – После съемок я ее к вам сюда и приведу.

– Это было бы здорово, – улыбнулся я. – Спасибо, Альберт Андреевич.

Когда режиссер вышел, Ирина недобро посмотрела на меня и сказала:

– Ты же не думаешь, что именно Пиктиримов убийца?

– Не думаю, – соврал я.

– Не ври, если не умеешь, – быстро раскусила меня Ирина. – Так вот, я заявляю тебе: отец не убивал. Поверь мне.

– Тебе верю, – сказал я.

– А ему? – спросила Ирина.

– А ему пока не очень, – сказал я сущую правду.

– Ну, если ты мне веришь, то должен верить и ему, – заключила Ирина. – Я его не выгораживаю. Просто знаю, что он не мог убить и никого не убивал.

– Нет? – посмотрел я на нее.

– Нет, – ответила Ирина.

– А что ты тогда делаешь? – спросил я.

– Что я делаю? – Взгляд Ирины смягчился, и следующую фразу она произнесла более мягко: – Просто я не хочу, чтобы ты в своем расследовании этого дела направился по ложному пути. Это отнимет у нас время, которого и так не очень много.

– Хорошо, – решил я принять ее точку зрения. – Значит, будем подозревать только Аленину и эту, как ее… Светлану Аркадьевну.

– Вот и отлично. – Ирина улыбнулась и чмокнула меня в щеку: – Я в тебя верю.

На что я голосом Михаила Горбачева ответил:

– И это правильно…

Пиктиримов вернулся в вагончик через полтора часа. Один.

– А где Аленина? – спросила его Ирина.

– Она не придет, – глухо ответил Альберт Андреевич.

– Почему? – как бы между прочим поинтересовался я, хотя то, что нам не удастся побеседовать с Алениной, меня отнюдь не обрадовало.

– У нее после съемок разболелась голова, – сообщил Пиктиримов. – Так бывает…

– Все ясно, – сказала Ирина и выразительно посмотрела на меня. – Она с нами просто не хочет разговаривать. Или боится…

– Не факт, – сказал я.

– Факт, – не согласилась со мной Ирина. – Ну что, убедился?

– В чем? – не понял я ее выпада.

– В том, что отец не виноват? – ответила Ирина. – Он ведь с нами поговорил и рассказал все, о чем ты его спрашивал…

Я промолчал.

– Ну, может, у нее и правда разболелась голова, – не очень уверенно произнес Альберт Андреевич. – Все-таки было отдано много душевных сил, личных переживаний.

– Ага, разболелась, – усмехнулась Ирина. – Она просто боится с нами разговаривать.

– Ну а чего ей нас бояться? – пожал я плечами. – Мы не полиция, не прокуратура. Она может попросту не хотеть с нами говорить. Потому что ни во что нас не ставит…

– Если так, то это она зря, – задумчиво произнесла Ирина.

– А дочь ее, Маша? – задал я вопрос Пиктиримову. – Она на площадке?

– Наверное, – ответил Альберт Андреевич.

– У нее-то, может, голова не разболелась? – спросил я с некоторой надеждой.

– Я понял, – произнес режиссер и исчез.

Вернулся Пиктиримов опять один.

– Что, и у Маши тоже разболелась голова? – не без сарказма спросила отца Ирина.

– Нет, – ответил режиссер. – Впрочем, я не знаю. Знаю только, что она вместе с Алениной уже уехала домой.

– А где они живут, ты знаешь? – спросила Ирина.

– Знаю, – сказал Альберт Андреевич.

– Завтра у тебя съемки есть? – поинтересовалась Ирина.

– Есть, конечно, – ответил Пиктиримов. – Вечерние…

– Отлично. Давай адрес, и мы пошли, – безапелляционно сказала моя подруга, решив и за себя, и за меня, как она это часто проделывала. Впрочем, спрашивать Пиктиримова мне больше было не о чем, и после того, как Альберт Андреевич записал на бумажке адрес Алениной и передал ее дочери, мы попрощались и ушли.

– Сегодня мы к ним не поедем, – сказал я Ирине, когда мы вышли из режиссерского вагончика. – Поскольку нас все равно не примут. Даже если бы у Алениной эта мигрень прошла.

– Конечно, не поедем, – согласилась Ирина. – Поедем к ним завтра. С утречка. Пока дневные заботы еще не вызвали головных болей, – добавила она не без сарказма.

Я промолчал. Потому что перечить девушке было бесполезно.

– Я сегодня ночую у тебя, – так же безапелляционно заявила она.

– Хорошо, – ответил я. Против этого ее решения я ничего не имел против. И даже наоборот.

– Вставай, соня!

Вот ведь… А мне так хотелось досмотреть до конца этот сон про мое детство и Светку Шилохвостову из пятого «Б». Она мне нравилась, и однажды я назначил ей свидание недалеко от школы, в сквере, у никогда не работающего фонтана с мраморным лебедем и чашей из облупившейся стеклянной мозаики. Я не надеялся, что Светка придет, и ждал ее так, для очистки совести. Но она вдруг пришла! Опоздав, конечно, как и положено уважающей себя барышне, почти на пятнадцать минут. Я был растерян и совершенно не представлял, что делать, что говорить, куда идти. Язык будто присох к гортани, а руки и ноги сделались ватными и непослушными, хотя мужичком я был довольно спортивным и весьма ловким.

Светка то ли почувствовала мое состояние, то ли внутри у нее включилась какая-то природная мудрость, которая имеется у всех женщин любого возраста (ее надо только уметь или хотеть включать), и она взяла инициативу в свои руки, против чего я совершенно не возражал. Мы гуляли по городу, разговаривали об учебе, учителях, о том, что нас ждет, когда мы повзрослеем. Мне было ужасно интересно с ней. Как юному человеку с человеком уже взрослым и опытным, знающим то, чего не ведаю я. Впрочем, наверное, она и была взрослей меня. С девочками всегда так…

Был уже вечер, когда мы прощались. Я проводил ее до дома, и она поцеловала меня в щеку.

– Спасибо, – сказала она и повернулась, чтобы уйти.

– За что? – спросил я.

– За прекрасный день, – по-взрослому ответила она и посмотрела мне прямо в глаза.

Я взял ее за руку, приблизился и потянулся к ней губами. Еще миг, и я поцелую ее, и этот поцелуй свяжет нас крепко-крепко, может, навсегда, чего мне и хотелось в тот момент. Я уже чувствовал ее яблочный запах и нежность бархатистой кожи. Сейчас мои губы коснутся ее щеки, и мы со Светкой уже никогда не расстанемся…