Во многом быстрому пути вверх по Ауд Мору мы обязаны тем суховеям, которые дули с нынешнего лета. Не думал, что когда-нибудь буду благодарен иссушающему знойному ветру. А вот поди ты! Пришлось признать его полезность. Без помощи наполненного паруса преодолеть сильное течение Отца Рек нелегко. Да и не приспособлен «Волчок» капитана Мария к пути на веслах. Грузен, тяжел. И команда маловата. Всего какой-то десяток матросов. Рабы вперемешку с вольноотпущенниками. Из свободных граждан Империи лишь сам Марий, а также его кормщик и первый помощник Тефон – бородатый детина со щербатой улыбкой и выцветшим зеленым платком на голове.

Итак, теперь мы плыли по Озеру.

Вернее, не плыли, а шли. Еще в первый день, когда мы только обустраивались на палубе «Волчка», Марий объяснил мне, сухопутной крысе, что моряки не плавают, а ходят. Плавает нечто другое. То, что, как известно, в воде не тонет.

Впереди, у самого края горизонта, наконец-то проявились острова, похожие больше на плавающий по озерной глади мусор или грязную пену. Белесые и кремовые скалы, растительность на уступах осень окрасила желтизной.

Где-то там и наш остров. Цель путешествия.

За кормой вились черноголовые чайки. Крупные птицы, побольше рябчика и даже курицы. Спина у них темно-серая с просинью, брюшко ярко-белое, а голова и концы крыльев черные. Иногда их зовут хохотунами. За крик, немного напоминающий резкий, отрывистый смех.

Давно я не видел чаек. Сердце защемило тоской. Усадьба наша, где я провел детские годы, стояла не так далеко от Озера-моря. Три дня пути. Несколько раз мой отец, вернув свой легион с восточных границ для пополнения личного состава и переформирования, разбивал лагерь неподалеку от побережья. Мы с матерью, приезжая его навестить, всякий раз находили время побродить по пустынному берегу. Мне нравилось дышать прохладным сырым воздухом, ковыряться в кучах выброшенной прибоем водяной травы, находя там рачков, улиток, а то и мелких рыбешек.

Всякий раз, возвращаясь с Озера, я надолго им заболевал. Я мечтал о дальних путешествиях, видел себя в грезах загорелым капитаном. И по месяцу, а то и по два мучил моих бессменных сподвижников по детским забавам – Роко и Дилана – сыновей кухарки. Заставлял строить корабли на суше, поскольку на пруд малышню, а мы считались малышней, не отпускали одних, а что за удовольствие играть под присмотром нянек? И сам первым бежал с доской для борта или жердью для мачты наперевес. Потом игры приедались, но ощущение чуда, дарованное посещением побережья – видом то ласковых и игривых, то суровых и мощных волн, ароматом чуть подгнившей травы, криками чаек, – оставалось. И сохранилось, похоже, на всю жизнь.

После побега из Школы, мне не пришлось путешествовать по Озеру, но несколько дней я пробирался вдоль берега. Голодал. Тут и пригодились детские увлечения. В грудах травы отыскалась пусть мелкая, но вкусная рыба. Плотвичка-сеголетка. Так и прокормился…

Подошла и тихонько стала рядом Гелка. С недавних пор я начал узнавать ее даже не по звуку шагов, а… Не знаю, как и сказать. По запаху Силы, что ли? Наверное, еще немного, и я смогу пользоваться ее способностями даже без прикосновения. Это тоже ново в науке волшебства. Спросите любого чародея и получите недвусмысленный ответ: прямой контакт мага с амулетом просто необходим для успешного волшебства.

– Я помешала?

– Нет, что ты, белочка…

Тут я вспомнил – пришла пора очередного урока.

Дело в том, что на корабле, от нечего делать, я стал учить Гелку грамоте. Ну, надо же чем-то занимать себя? Да и, скажем прямо, знание бесполезным не бывает. Никогда не предугадаешь, что именно в жизни пригодится.

– Жрецу, по-моему, хуже стало, – грустно проговорила она.

Всю дорогу Гелка ухаживала за недужным Терциелом. Кормила с ложечки, поила отварами шалфея и девясила, медуницы и шиповника. Она вообще поначалу рвалась заботиться обо всех моряках, требовала приставить ее к котлу, в сердцах заявила, что мужскую стряпню есть – в Верхний Мир дорогу мостить. Но капитан Марий решительно воспротивился ее порывам. Сказал, мол, поверье есть – женщина на корабле к беде. И если в пассажирах он еще потерпит существо в юбке, то приставлять ее к работе на корабле – верный способ угодить на мель или к пиратам в лапы.

– Нынче с утра еле голову поднимал.

– Ну, что ж поделаешь? Доберемся до Империи, его свои, жрецы-чародеи, подлечить должны. Уж они-то найдут способ, поверь мне.

Уверенно я так сказал, твердым голосом, а у самого веры своим словам ни на медную полушку. Не думаю, что раньше целители из Храма сталкивались с таким упадком сил. Как их восстановить? Могут понадобиться многолетние исследования и опыты, а Терциел к тому времени умрет. Эх, была бы у нас возможность, отложив все дела, попробовать спасти его! Своим поступком пожилой жрец, на мой взгляд, полностью искупил вину за прежние прегрешения. В конце концов, людей-то он не убивал. Правда, интриговал вовсю, и из-за него много народу погибло, включая казненного в день нашего отплытия Брицелла.

У бывшего капитана бело-зеленых остался, кстати, сын. Увечный с детства мальчишка. Родовая травма. Повитуха чересчур рьяная попалась. Перестаралась, вытаскивая на свет неправильно лежащего малыша. Вот и стронула новорожденному что-то в хребте. До четырех лет мальчик рос, ничем не отличаясь от прочих детей, а потом ноги начали слабеть, плохо слушаться, пока не отказали вовсе. Видно, на этот крючок жрец Брицелла и подцепил. Как форель в быстром ручье. Терциел лечил капитанского сына, но не достиг особых успехов.

После оглашения приговора Брицелл попросил исполнить последнее желание – позаботиться о его сыне, Эльвии. У всех нас просто глаза на лоб полезли, когда Сотник, то есть Глан, поднялся и пообещал егерю исполнить его желание. И не просто пообещал, а поклялся на клинке. Такую клятву еще ни один пригорянин, как я слышал, не нарушил. Мог умереть, не исполнив, но нарушить – нет. Поначалу я удивился вместе со всеми, а потом подумал – не все же Глану мечом махать, когда-то же надо осесть, успокоиться, заботиться о ком-нибудь? А раз так, почему бы не взять на воспитание несчастного мальчика, с детства лишенного матери, а в девять лет и отца?

– Как там феанни? – спросил я Гелку больше для того, чтобы сменить тему разговора. Ничего особого от Мак Кехты я не ждал. Да и что можно ждать на ограниченном пространстве палубы?

– Да ничего, – отвечала девка. – Сидит, молчит. Шепчет что-то. На старшей речи, я все равно не понимаю.

– Ну да! – Я улыбнулся. – Ты же скоро лучше меня понимать перворожденных будешь.

Гелка смутилась, залилась румянцем. А чего тут смущаться? Она и на порубке рудознатцев за больной Мак Кехтой ухаживала, пыталась с ней разговаривать. И здесь нет-нет, а словечком перемолвятся. Мне показалось, гордой феанни даже интересно обучать ее словам старшей речи. Так в наших краях воспитывают говорящих скворцов.

– Она что-то говорит, навроде «ас’кэн’» и еще «киин’э, тарэнг’эр’эхт баас». Я первый раз слышу.

– «Ас’кэн’» – значит «проклятье», – не задумываясь, перевел я. – А «киин’э, тарэнг’эр’эхт баас» – «плакальщик, предвещающий смерть». Ох, ты ж!.. Прострел мне в бок. Что это она вспомнила?

Это произошло с нами больше двух месяцев тому назад. Переправившись через Аен Маху, мы разжились лошадьми на фактории покойного траппера Юраса Меткого, а потом несколько дней ехали в сторону Лесогорья. И вот однажды ночью в лесу повстречали бэньши. Да, именно бэньши. Я-то думал – врут древние легенды – что ходит-де по чащобам чудище когтистое, зубастое и плачет жалобно по ночам. Кого поймает, заест насмерть. Оказалось, правда. Если бы своими глазами не увидел, ни за что не поверил бы. Тогда мы с Сотником приготовились драться, мало рассчитывая на победу, но Мак Кехта вдруг заговорила с ночным страшилищем. Называла ее по-сидски сперва плакальщиком, предвещающим смерть, а потом – «м’э бохт д’эр’эфююр», что переводится как «несчастная сестра моя».

Во как! Ни больше ни меньше.