Мистер и миссис Джеймс (мисс Фуллерс, иным словом) зашли слегка подкрепиться, и мы отправились прямиком в Театр Мелодрамы. Сели в автобус, который нас довез до Кингс-кросс, а потом пересели в другой и доехали до таверны «Ангел». Мистер Джеймс всякий раз платил за всех, и слушать не хотел возражений, ссылаясь на то, что я ведь заплатил за театральные билеты и этого вполне довольно.

Мы прибыли к театру, куда как ни странно направлялись, по-видимому, все ехавшие в автобусе, кроме одной старухи с корзиной. Я иду вперед и предъявляю билеты. Билетер их осматривает, кричит:

– Мистер Уиллоули! Что вы на это скажете? – и сует ему мои билеты. Этот господин вертит их в руках и спрашивает:

– Кто вам это дал?

Я отвечаю, с некоторым раздражением:

– Мистер Мертон, разумеется.

Он спрашивает:

– Мертон? Кто таков?

Я отвечаю, не без вызова:

– Вам следовало бы знать, это имя известно во всех театрах Лондона.

Он мне на это:

– Да? Скажите! Но не в нашем. Билеты эти, во‐первых, без всякой даты, и отпечатаны в конторе Свина, давно переменившей владельца.

Я имел с этим джентльменом пренеприятнейшее объяснение, покуда Джеймс, поднявшийся наверх с дамами, не крикнул мне:

– Ну идем же!

Я поднялся вслед за ними, и весьма учтивый служитель шепнул:

– Сюда пожалуйте, четвертая ложа.

Я спросил у Джеймса:

– Боже мой, но как вам это удалось?

И к ужасу моему он ответил:

– Очень просто, я купил билеты.

Это было так унизительно, я почти не в силах был следить за ходом пьесы, однако же мне было суждено унижение еще более горькое. Я наклонился над краем ложи, и мой галстук – черная бабочка, прикрепленная к запонке с помощью новейшего патентованного средства, – порхнула вниз, в партер. Какой-то пентюх, не глядя, куда идет, притопнул мою бабочку и долго так стоял, покуда ее не обнаружил. И тут он ее пнул ногой и с презрением – ногой, ногой – затолкал под ближайшее кресло. Из-за этих неприятностей с бабочкой и с билетами я себя чувствовал решительно не в своей тарелке. Мистер Джеймс из Саттона был весьма любезен. Он сказал:

– Не беспокойтесь, никто ничего не заметит – при вашей-то бороде. Только ради этого, на мой взгляд, и стоит отпускать бороду.

Замечание, надо признать, не совсем уместное, поскольку Кэрри очень гордится моей бородой.

Дабы утаить отсутствие бабочки, принужден был весь остаток вечера прижимать подбородок к груди, вследствие чего у меня разболелась шея.

Всю ночь глаз не сомкнул, все думал о том, как мистер и миссис Джеймс приехали вчера из глуши, чтобы сходить в театр, и ему пришлось платить за отдельную ложу, ибо наши билеты оказались недействительны; да и пьеса была дрянь. Я написал сатирическое письмо Мертону, этому виноторговцу, который нам выдал контрамарки. Я между прочим написал: «Учитывая, что наши места стоили нам денег, нам стоило усилий оценить представление». По-моему, такая строчка бьет не в бровь, а в глаз, и я спросил у Кэрри, где в слове искусство две «с», в конце или в начале, и она сказала: «В начале». Потом уже, когда отослал письмо, я посмотрел в словарь, и оказалось, что в конце. Был ужасно раздосадован.

Постановил больше не убиваться из-за этих Джеймсов, потому что, как говорит моя умница Кэрри: «Мы все уладим, на той неделе пригласим их из Саттона к нам на вечерок и сыграем с ними в безик».

Вследствие рассказов Брикуэлла о том, как жена его творит чудеса посредством эмалевой краски, решил тоже попробовать. На пути домой купил две банки красной. Второпях проглотил чай, поспешил в сад и выкрасил несколько цветочных горшков. Позвал Кэрри, она сказала: «Опять ты погнался за модой!»; однако же была вынуждена признать, что горшки стали выглядеть прямо-таки изумительно. Пошел в спальню служанки и выкрасил ей рукомойник, вешалку для полотенец и шкафчик. На мой взгляд, там стало значительно красивее, но – вот пример неразвитости вкуса у низших классов – наша служанка, Сара, увидев мою работу, не выказала ни малейшего удовольствия, а только и сказала, что ей «даже больше нравилось, как раньше».

Купил еще немного красной краски (нет, по-моему, лучше цвета, чем красный) и выкрасил угольный совок и корешки нашего Шекспира, ибо у всех томов совсем обветшал переплет.

Пошел в спальню служанки и выкрасил ей рукомойник

Выкрасил в красный цвет ванну и пришел в восхищение от результата. Как ни печально, Кэрри в восхищение не пришла, и, собственно, мы даже немного повздорили. Она сказала, что мне бы следовало посоветоваться с ней, и мол где это видано, чтоб ванну красили красным. На это я ей ответил:

– А уж это дело вкуса.

К счастью дальнейшие наши споры были предотвращены вопросом: «Можно войти?» – и то был всего лишь Туттерс. Он сказал:

– Мне открыла ваша служанка, она извинилась, что не может ввести меня в дом, так как выжимает какие-то носки.

Я был ему очень рад, предложил сыграть в дурака и сказал шутки ради:

– Вот вы пришли, и дурак нам обеспечен.

Туттерс (по-моему, несколько сварливо) ответил:

– Остроумно, как всегда.

Он сказал, что не может остаться, хотел де только занести мне «Новости велосипедиста», он их уже прочел.

Снова звонок в дверь. Это оказался Тамм, он сказал, мол он должен извиниться, что так часто к нам приходит. И на этих днях мол непременно нас пригласит к себе. Я сказал:

– Мне пришла в голову поразительная вещь.

Тамм сказал:

– Нечто остроумное, как всегда.

– Да, – сказал я, – и, думаю, на сей раз даже вы не сможете этого отрицать. Слушайте же, это касается вас обоих: не кажется ли вам странным, что и Туттерс, и Тамм вечно тут, а не где-то там?

Кэрри, видимо совершенно позабыв про ванну, буквально покатилась со смеху, а сам я весь скорчился от смеха и хохотал так, что даже стул подо мной скрипел. По-моему, это одна из самых удачных острот, какие когда-нибудь случалось мне произносить.

Но представьте же себе мое удивление, когда я увидел, что Тамм и Туттерс сидят, как воды в рот набрали, и даже оба без улыбки на лице. После довольно неприятной паузы Туттерс открыл папиросочницу, снова захлопнул и сказал:

– Да, после этого, полагаю, мне тут точно не место, лучше уж, пожалуй, я пойду, и, к сожалению, мне ваша шутка не показалась остроумной.

Тамм сказал, что он вовсе не против остроумия, если оно не пошло, но игра с фамилиями людей, на его взгляд, слегка отдает дурным вкусом. Туттерс его поддержал, он заявил, что пошути в таком духе не я, а любой другой, ноги бы его, Туттерса, больше не было в этом доме. Столь неприятно завершился вечер, обещавший быть таким веселым. Впрочем, оно и хорошо, что они ушли, потому что уборщица прикончила остатки холодного поросенка.

На службе новичок, молокосос Питт, тот самый, что мне надерзил тому назад с неделю, снова опоздал. Я ему сказал, что мой долг о том уведомить мистера Джокера, начальника. К моему удивлению, Питт извинился, весьма скромно и как истинный джентльмен. Я был непритворно тронут тем, как улучшилось его отношение ко мне, и сказал, что готов простить его неисправность. Когда я час спустя проходил по помещению, в лицо мне плюхнулся с размаху скрученный комок бумаги. Я резко обернулся, но все служащие были, по-видимому, сосредоточены на своей работе. Я не богат, но полсоверена бы отдал, только бы узнать, было это кинуто случайно или с намерением. Пошел домой пораньше, купил еще эмалевой краски – на сей раз черной – и весь вечер красил: покрасил каминную решетку, картинные рамы и старые сапоги, так что те стали глядеть как новехонькие. Покрасил и трость Тамма, которую он у нас забыл, и она стала прямо как будто из черного дерева.