Литмир - Электронная Библиотека

Царица в своих покоях с утра занята государственными делами. Сидит в любимой комнате с лазурными сводами. Острые солнеч­ные лучи прорываются сквозь оконные занавески, рассыпаются яркими золотистыми пятнышками по ковру, падают на драгоцен­ные камни пояса царицы и дрожат, отражаясь на шелковом по­логе.

Рдеет крупными маками тонкий, облегающий стройное тело царицы халат. Лицо Сююмбике — чуть утомленное и от этого кажется еще красивее. У ног царицы, на низкой скамеечке, сидит Яванча. Бывший русский поп ныне похож на евнуха. На бритой голове чаплашка с кистью, полосатый халат до пят, пояс широ­кий— во все брюхо. Раньше Яванча сам писал свои заметы. Смо­трел их святой сеит, иногда сам хан Сафа давал советы. Но потом появился молодой хан. Беналея и Яванчу беспокоить перестали.

Но вот узнала о его писаниях царица и велела без ее ведома ни строчки не делать.

Сегодня царица позвала Яванчу, а чтобы люди ничего пло­хого не подумали, посадила рядом Эрви. Начала говорить, что надо в Книгу царства записи делать. Часа два, а то и три сидели. Ца­рица на ум востра, Яванча еле успевает записывать.

—    Пиши далее: «В этот проклятый аллахом день наскочили на наш город эти гяуры, русские, и встали у стен...» Ты о чем за­думалась, Эрви?

—    О, прости меня, богоподобная! Я вспомнила реку Юнгу и лес, где родилась. Прости меня...

—    Я знаю — тяжело тебе вдали от родины,— с участием произ­несла Сююмбике,— сердцем понимаю.— Вздохнув, добавила:— Ты думаешь, я не тоскую по родным ногайским степям, по вели­кому приволью? Ой как тоскую, видит аллах! Мы обе молоды, нам хочется резвиться на лугу, а мы вместо этого сидим в духоте и пишем книгу ханства.

—    На все воля аллаха,— покорно ответила Эрви.

—    Неправда! О том, что происходит в ханстве, обязан писать сам хан с сеитами да имамами.

—    Благословенный хан все время занят...

—    Гаремом да охотой!—зло перебила царица.— Дел царских совсем делать не умеет, русскому попу книгу ханства отдал. До­верить писать книгу такому человеку можно ли? Напишет там не то, что надо, а что русский посол повелит. Все нужно делать самой. Устала очень.

—    Отдохни тогда, изумительнейшая.

—    И верно!—воскликнула Сююмбике.—Давай веселиться!

Она хлопнула трижды в ладоши, в комнату неслышно вошел

евнух, упал на ковер.

—    Пошли нам музыкантов и танцовщиц. Сперва пусть но­гайские плясуньи нас потешат, потом черемиски подойдут. Ты родину вспомнишь,— заметила она Эрви.

Евнух свое дело знает. Поставил в конце комнаты ширму, привел туда музыкантов. Ширма плотная, не приведи аллах, если трубачи увидят царицу — оскорбят ее своим взором. По комнате поплыла музыка однообразная, как ногайские степи. Открылись двери, и в комнату на носках вбежали девушки в тонких, почти прозрачных одеждах. Поклонившись царице, они начали танце­вать. Ох, хорошо танцуют степнянки, воскрешают в памяти царицы картины ее прошлой жизни! В каждом движении танца узнается родное. Вот танцовщицы, подняв руки, покачиваются одновременно из стороны в сторону. Так в степи травы на ветру качаются. Вот они уже кружатся стремительно, взявшись за руки. Так на ко­чевье юрту ставят. Молитву аллаху, слова любимого, скачку на коне — все передают они в танце, и сердце Сююмбике тает от ус­лады, будто воск.

После степнянок вбежали в белых кафтанах танцовщицы ле­сов. Но царица подняла руку, обращаясь к Эрви, сказала:

—     Вечером пошлю их к тебе. Сейчас дело нас ждет.

Эрви кивнула головой, она поняла, что царице не хочется после родного ей танца смотреть чужой.

—     Теперь пиши: «В этот проклятый аллахом день под Казань пришли гяуры, русские, вместе с послами, а изнутри города подня­ли копья недовольные Сафой мурзы и эмиры и прогнали его из Казани. И стал ханом подданный Москвы Бен-Али, который Шах-Алею младший брат. Бен-Али сейчас правит Казанью мудро и блистательно...»

—     Ты только что иное говорила, великая царица? — робко вста­вила Эрви.

Сююмбике дала знак Яванче, чтобы тот вышел, потом от­ветила:

—     У ногайцев пословица есть: «Кто говорит правду — того изгоняют из девяти государств». А если мы напишем правду, нас и с земли сгонят. Да и могу ли я про своего мужа писать плохое?

Тихо в комнате. Обе женщины молчат. Меж створками окон звенит ошалелая муха. Задумались женщины. Каждая о своем. Первой нарушает молчание царица:

—     Скажи, Эрви, Кучак-оглана ты знала ли?

—     Алима?

—     Да.

—     Ты хочешь знать, горячо ли он целует, крепко ли обнимает?

—     На твои слова я могла бы разгневаться, потому что думала совсем о другом.

—     О другом? И не надо гневаться на бедную Эрви, аллах тому свидетель. Я вижу, что у тебя на сердце.

—     Мое сердце принадлежит хану.— В уголках губ царицы улыбка.

—     Хан твоего сердца —Алим, и пусть покарает меня всевыш­ний, если я говорю неправду.

—     Садись рядом, Эрви, и слушай. Я вырвала тебя из рук мурзы, я успела научить тебя грамоте, я сделала тебя первой подругой моей. Поклянись мне, что все услышанное ты похоронишь в своем сердце навсегда.

—     О, мудрая Сююм! Разве ты не видишь: я предана тебе душой и телом. Я вся твоя. Скажи: умри, Эрви, и я умру!

—     Ты умница, Эрви. Ты увидела в моей душе то, чего не видел даже сам Алим. Я давно люблю его, и ты поможешь мне в моей любви. Сегодня ночью приведи его ко мне. Евнуха не бой­ся, он мой.

—     Будет сделано, благословенная. Я каждую ночь буду...

—     Только сегодня. Завтра тебя, быть может, не будет в Казани.

—     Пощади, милосердная, не изгоняй! — Эрви упала на ковер.

113

8 Марш Акпарса

—    Поднимись, Эрви. Кто ты сейчас?

—    Я твоя раба, о царица.

—    А я хочу поднять тебя. Ты будешь женой князя, Эрви.

—    Женой князя? — в глазах Эрви испуг, удивление.

—    Да. Завтра же поедешь домой к мужу. Он из Москвы бе­жал. Теперь, наверное, он снова в Нуженале. Пусть правит зем­лями твоими и своими. Пусть берет в руки весь Горный черемис­ский край. Я ему во всем помогать хочу.

—    Мой милый патыр!

—    Слезинку на глазах твоих вижу. Любовь к нему не погасла?

Эрви низко склонила голову, плечи ее слегка вздрагивали.

—    Не плачь. Он ждет тебя и любит.

Эрви неуверенно покачала головой.

—    Узнала я: живет он один. Если бы забыл тебя — женился. Поезжай смело, подарки богатые повезешь ему. Скажешь, что милостью аллаха дарую я ему княжеский титул. А ты княгиней будешь.

—    В лесу зачем мне княжеское имя?..

—    Сделаешь все как надо — в Казани будете жить. Отсюда черемисами править будете. Поняла?

—    Что надо сделать?

—    Скажи Аказу: весь Горный край поднимает пусть и знает, что только одна буду его жаловать, и пусть мне одной будет послушен. Если рать московская на Казань пойдет — ее воюет пусть и до нас не допустит.

—    А если он не согласится?

—    На то и едешь ты. Сделай все, что можешь: пусть народ твой станет стражем на краю моего ханства, пусть Аказ будет тебе послушен. Наши дары тронут его сердце.

—    Смогу ли я? — робко заметила Эрви.— У нас в лесах жен­щин не любят слушать.

—    У нас тоже. Однако я заставляю слушать.

—    Ты царица.

—    А ты будешь княгиней. Отныне Кучак над землей Аказа будет не властен, он в Крым убежал. Силу свою чувствуй. Если что не так — моего совета спрашивай. Мой конник будет приез­жать к тебе часто и передавать мои повеления.

—    Я не смогу... не буду...

—    Тогда забудь о муже, забудь о Нуженале! — сурово произ­несла царица. — Аказу мы найдем другую жену. Любая девушка за него пойти будет рада.

—    Пощади, великая! Отпусти меня... Я попытаюсь...

—    Хорошо, завтра поедешь. Сейчас сходи в дворцовую мечеть и позови сеита.

Тот вошел в покой царицы, чуть заметно склоня голову в знак

приветствия. Жестокий ревнитель веры жил с Сююмбике в дружбе, но всегда сердился, когда видел около нее Эрви. Сеита бесило упрямство язычницы, которая жила рядом с царицей и не хотела поклоняться аллаху.

30
{"b":"233958","o":1}