Возжигали (без огнива)

Огонь в трубках и курили

Траву пьяну некоцьянску,

Табаком что называют.

Но где меньше их счастливцы

Все отеческо наследство,

Накопленно и стяжанно

Кровью, потом и трудами,

Иль грабительством, мздоимством,

Иль другим путем превратным,

Пережгли, передвои́ли.

О, сколь счастлив был бы смертный,

Если б все богатства в свете,

Злостяжанные неправдой,

Обращалися чудесно

В вещество сие изящно,

Далаи-Лама которо

Всем в подарок правоверным

Для десерту рассылает;

Если б в нем фосфор блестящий

Раз сверкнул и превратился б

В пары светлы, исчезая, —

И, исчезнув, бы оставил

Лишь уханье амвросийно,

Столь известное в природе, —

Дабы знали, сколь есть смрадно

Злостяжанное богатство,

Хотя блещет лучезарно.

Еще в Зничеву коляску

Перстоалая Зимцерла

Коней светлых не впрягала,

И клячонки огнебурны

На конюшне Аполлона

Овес кушали эфирный,

Как прекрасна Мелетриса,

Не смыкая своих веждей,

Ложе скучно, ложе девства,

Ложе томно одиночства,

Свое ложе оставляет

Прежде, нежель петел громкий

Запинательным напевом

Не воспел нам час полночный.

„О! несчастная всех больше! —

Мелетриса так вещает, —

Почто в свете я родилась?

Почто зреть мне светло солнце,

Если жизнь влачить плачевну

Осужденна я не с милым?

Или щедрая природа

Моему лицу румяну

Дала прелести опасны

Для того, чтоб в горькой доле

Я потоком слез горючих

Их цветы весенни ярки

На рассвете сорывала!“

Так завыв, царевна наша

Распускает длинны космы

По раменам обнаженным.

Она, вставши со постели

В одной тоненькой рубашке,

Ни юбчонки, ни мантильи,

Ни капота, ниже шали

На себя не надевала

И, по горницам без свечки,

В темноте густыя ночи,

Всюду ходя, выла волком.

„Нет, не думай, чтоб досталась

Я в объятия Гвидону!

Пусть скорее ненавистна

Горька жизнь моя прервется,

А тебе, мучитель брачный,

Лишь достанется в укору

Мое тело бездыханно!..“

Без ума почти, в потемках

Она ходит, везде ищет

Вожделенного орудья

Безнадежному в злом горе

На скончанье скорой смертью

Жизни, ставшей ненавистной.

Со мгновенья на мгновенье

В ней отчаяние, томно

Сперва, стало уж лютее:

Не нашла себе в отраду

Ни ножа, ниже иголки,

Ни копья булатна крепка,

Ни меча, ни сабли острой,

Ниже шпаги – хотя б бердыш,

Или ножик перочинный,

Или вертел ей попался…

Но злой рок был столь завистлив,

Что все вещи смертоносны

От нее как в воду спрятал.

Ей так подлинно казалось.

Но мы в том не обвиняем

Ни судьбы, ни чародейства,

Чтоб царевне в злу насмешку,

Чтоб от горькой Мелетрисы

Они сталь, булат, железо,

Всё попрятали в колодезь.

Одно было тут волшебство,

То всегдашнее волшебство,

Что в подлунной совершает

Земли суточно теченье;

То волшебство несказанно,

Где, с подмогой вображенья,

Видим мы весь ад разверстый,

Домового, черта, ведьму,

Или рай, или – что хочешь;

То волшебство, одним словом,

Было тут простерто всюду,

Была – ночь, и было тёмно,

Глаза выколи хоть оба.

Говорят, сопротивленьем

Всяка страсть в нас коренеет,

Всяка страсть ярится с силой.

Как вихрь бурный дует в пламя,

Иль мехов насосных сотня

В горн (сложенные все вместе)

Верзят воздух, в них стесненный,

Клубоомутной струею;

Вдруг зажженный уголь рдеет,

Зной палит в нем черно сердце,

Угль горит, со треском искры,

Как пращом, в окрестность мещет,

Дым клубится, вихрем вьется,

Жар и зной уж всё объемлют,

И одно, одно мгновенье

В горне видишь огнь геенны…

Так царевна, не нашедши

Ни меча, ни остра шила,

Злу отчаянью вдается.

Лбом стучит во всяку стену,

Бросясь на пол, бьет затылком.

Но предательны помосты,

Покровенные коврами

Шелку мягка шамаханска,

Ее гневу лишь смеются.

На них вместо смерти лютой

Она волосы ерошит.

Но, опомнясь, воспряну́ла,

Как младая легконога

Серна скачет с холму на холм;

Воспрянула, луч надежды

Протекает ее сердце.

„Нет, сложась стихии вместе

Не возмогут тряхнуть душу,

На погибель устремленну.

Тот умрет, кто жить не хочет“, —

Так воскликнула царевна.

Она бросилась поспешно

К тому месту, где спит мама,

Ее мама дорогая;

Карга – имя ей в исторьи;

Над постелей Карги-мамы

Был вколочен гвоздь претолстый,

Большой гвоздь и деревянный,

Он длиной в аршин иль больше,

На который Карга-мама

По ночам треух соболий

Свой обыкла всегда вешать.

На гвозде сем умышляет

Скончать жизнь свою царевна…»

«Как! – вскричала тут старуха,

Прервав речь Бовы поспешно. —

Скончать жизнь таким же средством,

Каким девы Вавилонски

Жизнь давать учились древле!!

Или в честь священна Фала

У вас жертва не курится?

Или образ его дивный

Вы не носите на выях?

О, народ, народ продерзкий!

Презреть Фала, Фала сильна,

Что жизнь красну дает в мире!

Кем живет всё, веселится,

Без чего бы и вселенна,

Забыв стройное теченье,

Стала б дном вверх, кувырнулась.

Зане Фал есть ось та дивна,

На которой мир верти́тся.

Фал – утеха Афродиты,

Фал – то яблоко златое,

За которо три богини

Пощипались на Олимпе,

Вцепясь бодро в божьи кудри».

Бова слушал в изумленье

Свою дряхлую подругу.

Видит, жаром необычным

Засверкали ее очи,

Вздохи вздохами теснятся,

Воздымают грудь иссохшу.

Потягота во всех членах,

Жар гортанью ее пышет,

Во рту скрып зубных остатков.

Но вдруг взоры ее меркнут,

Млеют члены и слабеют,

Стары ноги протянула,

Сомкнув вежди, испустила