Мой – такой же,сказала Алиса, насмешливо глядя на меня и я понял, что «мой» она сказала неслучайно, уловив мою легкую зависть к Диего и Лиде. Ну так что, тогда…приподнимаясь, чересчур показно, и расстегивая было ширинку, сказал Диего. Но в него уже летела скомканная салфетка, и женщина вставали, чтобы пойти в ванные и привести себя в порядок перед катаниями на коньках по озеру, замерзшему аккурат посреди Ботанического сада. Дамы явно решили приберечь себя до гала-вечеринки,сказал с легким сожалением Диего. Почему ты таскаешь за собой эту жопастую крестьянку,сказал я. Она напоминает мне сестру,сказал он. Госссссссссподи,сказал я. Все вы, от итальянцев до румын и аргентинцев,таковы, сказал я. Только и мечтаете вдуть мамочке, а когда та умирает, переключаетесь на сестер. Нет, амиго, она была служанкой моей сестры,сказала она. И где же твоя сестра,сказал я, сыто покачиваясь – мы уже встали. Она умерла,сказал он. Покончила с собой.
Мне очень жаль,сказал я единственное, что мог сказать.
Да брось, какие могут быть сожаления,сказал он.
В этот момент он показался мне напуганным толстоватым мальчишкой, который отчаянно храбрился, чтобы никто не понял, как скверно у него на душе. Причем делать так его научили книги, которые положено читать толстому мальчику, которому скверно, и который хочет научиться не трусить. Потерянный ребенок, которому велели быть мачо, хохотать и вертеть в руках прилюдно свой хуй. Ну, в смысле сигару, но ведь понятно же, что на самом деле подразумевается, не так ли. У него слегка задрожала – но это быстро прошло – бровь.
Ну…сказал я нарочито добрым тоном, приобняв его за плечи, и увлекая из комнаты. Я собирался сказать что-то про мороз и солнце. Поэзия всегда выручает русских в трудные минуты. Диего покорно поплелся за мной, но сказал.
Она сделала это из-за несчастной любви,сказал он.
Ты нашел этого мудака,решил сыграть в настоящего мужчину я.
Это была женщина,сказал он.
Любовь не выбирает тела,сказал я умную, как мне показалось, фразу.
Мы шли по коридорам их дома, и все это снова напомнило мне дурной сон: я веду за собой хнычущего мальчишку, а он упирается и плачет. А я все никак не могу найти ни Алисы, ни Лиды, ни выхода.
Эта любовь выбрала хорошее тело,сказал Диего. Ты его, впрочем, видел,сказал он.
Сестра была влюблена в служанку,сказал он.
***
Алиса и Лида убежали вперед.
Легко поднявшись на холм, – смеясь, – повернулись к нам, жестами дразня и показывая, что не мешало бы Диего, по меньшей мере изредка, проделывать хоть какие-то упражнения, кроме свинга. Они были похожи на расшалившихся школьниц – же переспали со своими парнями, но еще не испытали горечи первых абортов. На лицах наших жен отражался абсолютный покой бытия: я подумал, что если сейчас наступит конец света, и все замрет, – и по лестнице, спущенной с неба на серый от наступающих сумерек снег, слезет ангел с учетной книгой, – то Алиса и Лида, несмотря на богатый урожай грехов, попадут сразу же в число двенадцати тысяч избранных. Вполне вероятно, что их, избранных, придется ублажать. Сумерки стали ближе, и мне показалось, что конец света вот-вот и случится: картинка казалась совсем уж статичной. Но тут пошел вечерний снег – первые крупинки его закружились в воздухе робко, будто труха, осыпавшаяся со старого дерева, – и все вокруг снова ожило. Я мелком глянул на Диего.
Он с восхищением смотрел на женщин.
Те затеяли какую-то возню, уже отчаявшись дождаться своих неловких, неуклюжих мужей в чересчур толстых тулупах, мужей, переминавшихся с санями на полпути к вершине холма, то и дело поскальзывавшихся. Мы приблизились к женщинам настолько, что я уже различал, пусть и не лица, но фигуры. И мне ничего не оставалось делать, кроме как присоединиться к Диего. Оба мы наблюдали за женами, чуть затаив дыхание: словно житель дремучей провинции, чудом попавший в Лувр и увидавший знаменитую фигуру писца. Вот они какие, думали мы, глядя на Алису и Лиду, вот какие…
А что, если…сказал Диего задумчиво.
Извращенец ты гребанный, сказал я, моя Алиса исключительно гетеросексуальна… ну, разве что в рамках свинг-вечеринки, добавил я официальным тоном. А в целом и общем, нет, нет и нет. И не пытайся выпарить из этого нет своими долбанными алхимическими дипломатическими формулами философский камень «да», сказал я.
Разумеется, я чуть усложнял, но Диего только и ждал, когда я заговорю с ним в таком тоне. Ему нравилось, когда с ним говорили языком загадок, шарад, Кортасара. Хотя, на мой упрощенный взгляд, это было не что иное, как дешевенький средневековый пафос при дворе Карла Завоевателя. Страж души? Язык. Ворота глаз? Веки. И тому подобная латинская чушь, находившая отзывы в сердцах простодушных Болдуинов и прочих англосаксонских, фризских, бургундских, готских, и прочая прочая, дикарей.
Алиса никогда в жизни не трахнет Лиду,сказал я. У ж слишком она презирает твою жену,сказал я, неожиданно для себя.
Диего, против обыкновения, не рассмеялся и не оскалил зубы. Просто печально взглянул на меня, как собака, – которая ластится к вам весь участок вашего пути, что пролегает через двор, где она побирается, и которой вы отказываете в том, чтобы взять с собой, – и так же, как собака, слегка отстранился.
Прости, амиго,сказал я.
Брось, я сам вижу,сказал он.
Ну и денек у тебя выдался,сказал я.
А у тебя, стало быть, все пошло в гору,сказал он.
С чего ты взял,сказал я, наматывая на руку веревку от саней.
Ты стал уверенным в себе, наглым, и каким-то… больше мужчиной, что ли,сказал он.
Раздулся, как эрегированный член,сказал он.
Я просто пишу,сказал я просто.
Невероятно,сказал он. Е сли это так действует, то я тоже начну писать,сказал он.
Попробуй,сказал я. Это нравится женщинам,сказал я.
Мы, не сговариваясь, глянули наверх.
Мелькали белые меховые сапоги моей жены – я не запоминал названия, хотя они были в моде который год, что-то, связанное с собаками и зимовками, и у меня не было уверенности, что на обувь и правда не пошла пара-тройка роскошных ездовых псов, – и яркая куртка Лиды, чересчур простенькая с виду, чтобы быть таковой. Слушая разговор Алисы с кем-то из подруг, я узнал, что подкладка этой самой куртки была разработана чуть ли не в научно-исследовательском институте космических изысканий. Грела она, будь здоров. Я знал, потому что до наступления зимы возил Лиду, – прихватившую эту куртку, – в наш с Алисой загородный дом на берегу реки. И хотя был ноябрь, – и листья до конца не осыпались, и снег, прятавшийся в небесах до поры до времени, еще не решил осторожно осыпаться оземь, – в доме все равно было холодно. Я посадил Лиду на заднее сидение автомобиля, и укрыл ей ноги ее же курткой, а когда мы приехали, и я с трудом припарковался на пустой улице, где ветер печально, – словно прогуливающий уроки студент, – гонял банку из-под пива, и я открыл дверцу, и вынул Лиду, буквально на руках, то ощутил тепло ног. Горячая, как печка. Значит, куртка славно греет,сказал я, и отнес Лиду в дом на руках, пинком закрыв дверь. Я не боялся – в этом поселке зимой почти никто не жил, а редкие сторожа постоянно путали владельцев домов. Так что я и дверь в дом прикрыл ногой же – просто захлопнул, – и донес Лиду до постели, хотя это стоило мне многого. Моя любовница, в отличие от жены, женщина крупная. У нее крепкие, толстые ляжки, – приговаривал я, сдирая с Лиды колготки, – тяжелый, пышный, налитый зад, молочной полноты груди, крепкие, как ранняя кукуруза. Я сжимал их, глазам не веря – как бы сильно я это не делал, на груди Лиды не оставалось ни пятен, ни синяков. Я попросту не мог ухватить кусок кожи с груди, потому что грудь – как и бедра, как и ляжки, – была литой. Попытаться ухватить на ней кусок плоти было все равно, что проделать то же самое с бицепсом культуриста. Она вся была мраморная, литая, цельная, большая.