Николинька хот ѣлъ уже выйдти, но сонный, влажный вздохъ изобличилъ хозяина.
— Ей! кто тутъ! — крикнулъ онъ.
Съ печки послышался другой протяжный вздохъ.
— Кто тамъ? поди сюда.
Еще вздохъ, мычанье, з ѣвокъ.
— Ну, что-жъ ты?
На печи медленно зашевелилось, наконецъ спустилась одна нога въ лапт ѣ, потомъ другая, и показалась вся толстая фигура Давыдки Б ѣлаго, сид ѣвшаго на печи и протиравшаго глаза. — Медленно нагнувъ голову, онъ, з ѣвая, взглянулъ въ избу, и увидавъ Князя, сталъ поворачиваться скор ѣе, ч ѣмъ прежде, но все еще такъ л ѣниво, что Николиньк ѣтотчасъ вспомнился зв ѣрь Ай, про котораго онъ читалъ въ д ѣтской натуральной исторіи. — Давыдка Б ѣлый былъ д ѣйствительно б ѣлый; и волоса, и т ѣло, и лицо его: все было чрезвычайно б ѣло. Онъ былъ высокъ ростомъ и очень толстъ, толстъ, какъ бываютъ мужики, — т. е. не животомъ, a т ѣломъ, — но толщина его была какая-то мягкая, нездоровая. Довольно красивое лицо его съ св ѣтлоголубыми спокойными глазами и съ широкой окладистой бородой носило на себ ѣособенный отпечатокъ бол ѣзненности: на немъ не было зам ѣтно ни загара, ни румянца, оно все было какого-то бл ѣдно-желтоватаго цв ѣта съ лиловымъ отт ѣнкомъ, какъ будто заплыло жиромъ или распухло. Руки его были пухлы, желты и сверхъ того покрыты тонкими б ѣлыми волосами. — Онъ такъ разоспался, что никакъ не могъ совс ѣмъ открыть глазъ, стоять не пошатываясь и остановить з ѣвоту.
— Ну, какъ же теб ѣне сов ѣстно, — началъ Николинька, — середь б ѣлаго дня спать, когда у тебя дворъ разгороженъ, когда у тебя хл ѣба н ѣтъ… и т. д.
Какъ только Давыдка протрезвился и сталъ понимать въ чемъ д ѣло, онъ сложилъ руки подъ животомъ, опустилъ голову, склонивъ ее немного на бокъ и сд ѣлалъ самую жалкую и терп ѣливую мину. Выраженіе его лица можно передать такъ: «знаю! ужъ мн ѣне первый разъ это слышать. Ну, бейте-же, коли хотите. Я снесу». Онъ, казалось, желалъ, чтобы Николинька пересталъ говорить, a поскор ѣе избилъ бы его и оставилъ въ поко ѣ. — Зам ѣчая, что Давыдка, привыкшій къ однимъ побоямъ и брани, не понимаетъ, къ чему клонятся его уб ѣжденія и сов ѣты, Николинька разными вопросами старался вывести его изъ апатическаго молчанія.
— Для чего же ты просилъ у меня л ѣсу, когда онъ у тебя вотъ ужъ скоро м ѣсяцъ ц ѣлый и самое свободное время, какъ лежитъ? а?
Давыдка моргалъ глазами и молчалъ.
— Ну, отв ѣчай-же.
Давыдка промычалъ что-то.
— В ѣдь надо работать, братецъ: безъ работы что-же будетъ? вотъ теперь у тебя хл ѣба ужъ н ѣтъ, а все это отчего? оттого, что у тебя земля дурно вспахана, да не передвоена, да не во время зас ѣяна — все отъ л ѣни. — И вотъ ты просишь у меня хл ѣба, ну положимъ, я теб ѣдамъ; потому что нельзя теб ѣсъ голоду умирать; да в ѣдь этакъ д ѣлать не годится. Чей хл ѣбъ я теб ѣдамъ, какъ ты думаешь? а?
— Господскій? — пробормоталъ Давыдка, робко и вопросительно поднимая глаза.
— A господскій то откуда? разсуди-ка самъ, кто подъ него вспахалъ, заскородилъ, кто его пос ѣялъ, убралъ? Мужички? такъ? Такъ вотъ видишь-ли, ужъ ежели раздавать хл ѣбъ господскій мужичкамъ, такъ надо раздавать т ѣмъ больше, которые больше за нимъ работали, а ты меньше вс ѣхъ — на тебя и на барщин ѣжалуются — меньше вс ѣхъ работалъ, — а больше вс ѣхъ господскаго хл ѣба просишь. За что-же теб ѣдавать? а другимъ н ѣтъ? В ѣдь коли-бы вс ѣкакъ ты на боку лежали, такъ мы давно съ голоду бы померли. — Надо, братецъ, трудиться; а это дурно, слышишь, Давыдъ?
— Слушаю-съ, медленно пропустилъ онъ сквозь зубы.
Въ это время мимо окна мелькнула голова крестьянской женщины, несшей полотна на коромысл ѣ, и черезъ минуту въ избу вошла Давыдкина мать, высокая женщина л ѣтъ 50, но довольно еще св ѣжая и живая. — Загор ѣлое, изрытое рябинами и морщинами лицо ея было далеко не красиво, но вздернутый носъ, сжатыя тонкія губы и быстрые, черные глаза, выражали энергію и умъ. — Угловатость плечь, плоскость груди, сухость рукъ и развитіе мышцъ на черныхъ босыхъ ногахъ ея свид ѣтельствовали о томъ, что она уже давно перестала быть женщиной, стала работникомъ. Она бойко вошла въ избу, притворила дверь, обдернула поневу и сердито взглянула на сына. Князь что-то хот ѣлъ сказать ей, но она отвернулась отъ него и начала креститься на почерн ѣвшую икону, выглядывавшую изъ за стана. Окончивъ это д ѣло, она оправила с ѣроватый платокъ, которымъ небрежно была повязана ея голова и низко поклонилась Князю.
— Съ праздникомъ Христовымъ, Ваше Сіятельство, — сказала она, — спаси тебя Богъ, отецъ ты нашъ.
Увидавъ мать, Давыдка зам ѣтно испугался, согнулся еще более вс ѣмъ т ѣломъ и еще ниже опустилъ голову.
— Спасибо, Арина, — отв ѣчалъ Князь, — вотъ я сейчасъ съ твоимъ сыномъ говорилъ объ хозяйств ѣобъ вашемъ… Надо…
Арина или какъ ее прозвали мужики еще въ д ѣвкахъ — Аришка-бурлакъ, подперла подбородокъ кулакомъ правой руки, которая въ свою очередь опиралась на ладонь л ѣвой и, не дослушавъ Князя, начала говорить такъ р ѣзко и звонко, что вся хата наполнилась звуками ея голоса, что ушамъ становилось тяжело ее слушать и со двора могло показаться, что въ хат ѣгорячо спорятъ безчисленное множество бабьихъ голосовъ.
— Чего, отецъ ты мой, чего съ нимъ говорить, в ѣдь онъ и говорить то не можетъ, какъ челов ѣкъ. Вотъ онъ стоитъ, олухъ, — продолжала она, презрительно указывая головой на жалкую и см ѣшную фигуру Давыдки. — Какое моехозяйство? батюшка, Ваше Сіятельство, мы — голь, хуже насъ во всей слобод ѣу тебя н ѣту: ни себ ѣ, ни на барщину — срамъ, а все онъ насъ довелъ. Родили, кормили, поили, не чаяли дождаться парня. Вотъ и дождались, хл ѣбъ лопаетъ, а работы отъ него, какъ отъ пр ѣлой вонъ той колоды, только знаетъ на печи лежитъ, либо вотъ стоитъ, башку свою дурацкую скребетъ, — сказала она, передразнивая его. — Хоть бы ты его, отецъ, постращалъчто-ли, ужъ я сама прошу, накажи ты его, ради Господа Бога, въ солдаты ли: одинъ конецъ. Мочи моей съ нимъ не стало.
— Ну, какъ теб ѣне гр ѣшно, Давыдка, доводить до этаго свою мать, — сказалъ Князь, обращаясь къ нему.
Давыдка не двигался.
— В ѣдь добро-бы мужикъ хворый былъ, а то в ѣдь только смотр ѣть на него, в ѣдь словно боровъ съ мельницы, раздулся. Есть, кажись, чему-бы и работать — гладухъ какой! Н ѣтъ, вотъ пропадаетъ на печи лодыремъ, возьмется за что, такъ гляд ѣть мерзко: коли поднимется, коли передвинется, коли что, — говорила она, растягивая слова и переваливаясь съ боку на бокъ. — В ѣдь вотъ нынче старикъ самъ за хворостомъ въ л ѣсъ у ѣхалъ, а ему вел ѣлъ ямы копать, такъ н ѣтъ вотъ, и лопаты не бралъ! — На минуту она замолчала. — Загубилъ онъ, шельма, меня, сироту, — взвизгнула она, вдругъ размахнувъ кулаками и съ угрожающимъ жестомъ подходя къ нему: — «гладкая твоя морда, лядащая, прости Господи!» — она презрительно отвернулась отъ него и обратилась къ Князю съ т ѣмъ-же одушевленіемъ и съ слезами на глазахъ, продолжая размахивать руками.
— В ѣдь все одна, кормилецъ, — старикъ-отъ мой хворый, старый, а я все одна, да одна. — Камень и тотъ треснетъ. Хоть бы помереть, такъ легче бы было; одинъ конецъ, а то сморятъ они меня, отецъ ты нашъ, мочи моей ужъ н ѣтъ. Нев ѣстка съ работы извелась, и мн ѣтоже будетъ.
— Какъ извелась? отчего?
— Съ натуги, кормилецъ. Взяли мы ее запрошлый годъ изъ Бабурина, — продолжала она слезнымъ голосомъ, — ну баба была и молодая, св ѣжая, смирная: важная была баба, родной. Дома-то у отца за заловками въ хол ѣжила, нужды не видала, а какъ къ намъ поступила, какъ нашу работу узнала, и на барщину, и дома, и в ѣзд ѣ, она, да я. Мн ѣчто? я, баба привышная, она-жъ тяжелая была, да горе стала терп ѣть, а все маялась — работящая была — ну, надорвалась, сердешная. Стала чахнуть, да чахнуть. Л ѣтось петровками еще на б ѣду родила, a хл ѣбушка не было, кой-что, кой-что ѣли, работа-же сп ѣшная подошла. У ней груди и пересохли. Д ѣтенокъ первинькой былъ, коровенки н ѣту-ти, да и д ѣло наше мужицкое, гд ѣрожкомъ выкормить, а кормить неч ѣмъ; ну изв ѣстно, бабья глупость, она этимъ пуще убиваться стала. А какъ мальчишка померъ, ужъ она съ этой кручины выла, выла, голосила, голосила, да нужда, да работа, все таже, да такъ извелась, сердешная, что къ Покрову и сама кончилась. Онъ ее пор ѣшилъ, бестія. Что я тебя просить хот ѣла, Ваше Сіятельство — продолжала она, низко кланяясь.
