Когда кончили чай и поболтали и посм ѣялись еще, М[-me] Н [ехлюдовъ] сказала мн ѣ, чтобы я позвонилъ. У насъ въ дом ѣне было сонетокъ, и я никогда не видалъ ихъ, поэтому сталъ искать колокольчика, но, не видя его, наконецъ, сказалъ ей, что н ѣтъ колокольчика.

— «Да подл ѣвасъ сонетка, сказала она, Лиза, позвони».

Лиза подошла и, не глядя на меня, дернула за нее. Я покрасн ѣлъужасно. Обстоятельство, кажется, очень пустое, но для меня тогда оно казалось величайшей важности. Я думалъ, что окончательно погибъ во мн ѣніи всего семейства: все, что мн ѣудалось сказать порядочнаго, умнаго, какъ я полагалъ, въ этотъ вечеръ, уничтожено этимъ незнаніемъ, что такое сонетка; подумаютъ, что я совс ѣмъ мужикъ, что все, что сказалъ, это я выучилъ, и что дома мы живемъ, Богъ знаетъ, какъ, когда у насъ н ѣтъ сонетокъ, и я даже не знаю, что это такое. «Дмитрій теперь раскаивается, думалъ я, въ томъ, что представилъ меня». Весь вечеръ мой былъ разстроенъ.

— «Ну, д ѣти, что мы будемъ читать нынче? сказала М[-me] Н[ехлюдовъ], когда вынесли самоваръ.

— «А в ѣдь я привезъ Валтеръ-Скота отъ Нины. Хотите, я буду читать «Ивангое» или Лиза?

— «Лиза, хочешь читать?»

— «Хочу».

Мы вс ѣус ѣлись поуютн ѣе около матовой лампы, гор ѣвшей на рабочемъ стол ѣ, Лиза взяла книгу и стала читать своимъ низкимъ, но звучнымъ контральто. —

Чтеніе это было мн ѣособенно пріятно потому, что давало время обдумать впечатл ѣнія и мысли, возбужденныя во мн ѣэтимъ совершенно для меня новымъ, особеннымъ отъ нашего, домашнимъ кружкомъ, и р ѣшить вопросъ, была ли Лиза она, и начиналось ли теперь или н ѣтъ еще. —

Кружокъ этотъ им ѣлъ какой-то особенный характеръ простоты, нравственности, изящества, ум ѣренности и вм ѣст ѣсухости и логичности. Этотъ характеръ выражался и въ волосахъ Нехлюдовой, и въ ея прямой поз ѣ, и въ шить ѣплатья, и въ строгой чистот ѣ, и въ высокихъ портьерахъ, а больше всего въ манер ѣговорить по русски, называть меня «онъ» и т. д. и т. д. Особенно нравилось мн ѣи доставляло наслажденіе то, что меня третировали серьезно pour tout de bon, 137 какъ большаго, такъ что мн ѣсов ѣстно, даже неловко какъ то было, что мать моего друга говоритъ, разсуждаетъ со мной. Даже при каждомъ слов ѣ, которое я сбирался сказать, мн ѣприходило въ голову, какъ бы мн ѣвдругъ не сказали: «неужели вы думаете, что съ вами серьезно говорятъ, ступайте-ка лучше учиться», и я ужасно старался говорить умно и пофранцузски, отчего, какъ теперь вижу, должно б[ыть] показался глупъ, гораздо еще больше, ч ѣмъ прежде. Ежели бы не сонетка, я бы былъ совершенно доволенъ и очень бы полюбилъ все семейство, но теперь меня мучала мысль, что я былъ см ѣшонъ, и я безсознательно старался находить въ нихъ недостатки, какъ будто они могли оправдать меня. — Что же касается до Лизы, то, хотя она была брюнеткой, но ч ѣмъ больше всматривался я въ нее теперь, какъ она читала своимъ звучнымъ контральтомъ, я уб ѣждался, что она не она, и что не началосьеще. Она была очень нехороша собой; особенно портилъ ее желтоватый, бол ѣзненный цв ѣтъ лица и такъ же, какъ у матери, кривый носъ на одну сторону, только у м[атери] б[ылъ] на право, а у нея нал ѣво, и толстыя губы. Въ ней даже не было ничего фамильнаго общаго съ наружностью моего друга. Все, что было въ ней хорошаго, былъ голосъ, выраженіе доброты, прелестный бюстъ и опять та же безпричудливость, простота и логичность въ манерахъ, такъ что, какъ я ни старался настраивать себя на то, что она она— я не могъ и идеальный образъ мой никакъ не хот ѣлъ слиться. —

Чтеніе было очень пріятно. Оно не было однимъ предлогомъ сид ѣть вм ѣст ѣ, но видно было по зам ѣчаніямъ, к[оторыя] прерывали его, увлеченіе и любовь къ мысли и изящному. Наконецъ, въ 11 часовъ М-me Нехлюдовъ встала, сложила работу и сказала, что пора идти спать.

— «Ну, я очень рада, Nicolas, сказала она, ц ѣлуя въ лобъ сына и подавая мн ѣруку: что вы у насъ будете. Въ ваши года дружба хорошая вещь, славная вещь».

Лиза тоже подала мн ѣруку.

У N. [?] было дв ѣкомнаты — спальня и кабинетъ. Василій постелилъ мн ѣна диван ѣвъ кабинет ѣ, но я пошелъ въ спальню и сид ѣлъ тамъ на к[ровати] у Дмитрія. Мн ѣхот ѣлось поговорить съ нимъ о его семейств ѣ, разсказать ему, какъ понравился мн ѣэтотъ новый для меня бытъ, но я не р ѣшался начать разговоръ объ этомъ, особенно когда приходила мн ѣмысль о сонетк ѣ, и думалось, что Д[митрій] всл ѣдствіе именно этой сонетки перем ѣнилъ мн ѣніе обо мн ѣи, увидавъ меня въ обществ ѣ, какъ я заст ѣнчивъ и стыдливъ, раскаивается, что онъ представилъ меня. — Я н ѣсколько разъ собирался начать говорить ему про его мать и сестру, придумывалъ фразы и открывалъ ротъ, но потомъ приходило въ голову, что онъ можетъ подумать, и останавливался. Дмитрію тоже в ѣрно хот ѣлось спросить мое мн ѣніе о своемъ семейств ѣ, но онъ не р ѣшался, и об ѣщаніе наше все говорить другъ другу не исполнялось, но мн ѣкажется, что мы всетаки безъ словъ понимали другъ друга и были откровенны, а что есть вещи, которыя лучше не говорить. То, что я пришелъ къ нему въ спальню, то, что мы помолчали минутъ 5, изб ѣгая взглядовъ одинъ другаго, им ѣло большое для насъ значеніе. —

Глава 6-я. Трубка. <Ложь>. Я хочу уб ѣдиться въ томъ, что я большой.

(Въ сл ѣд. главахъ: 1) деньги, 2) ложный стыдъ).

Уже первое правило, которое я задавалъ себ ѣдля будущей жизни, — усовершенствованіе, я не исполнилъ въ первый день моего пере ѣзда къ Нехлюдовымъ. Мы заболтались такъ долго свечера, что проснулись, когда солнце уже было высоко, и то Дмитрій разбудилъ меня. И голова была тяжела, и въ т ѣл ѣб[ылъ] какой-то нездоровый жаръ. Первая мысль моя при пробужденіи была, что я большой и на свобод ѣ. Никакая мысль не л ѣзла мн ѣвъ голову, къ каждой прим ѣшивалось сознаніе свободы и желаніе доказать другимъ и еще бол ѣе уб ѣдиться самому, д ѣйствительно ли я такой же большой, какъ другіе. Первое выраженіе этой мысли было то, что я пилъ чай, не од ѣваясь, и курилъ трубку, кот[орую] взялъ у Дмитрія, и раскашлялся и раскрасн ѣлся такъ, что думалъ, я задохнусь, но сказалъ, что это ничего безъ привычки, но что я куплю себ ѣтабаку и трубку и, когда буду одинъ, буду понемножку пріучаться къ табаку. Часовъ въ 12 пришелъ Д[убковъ], и мы такъ, не од ѣваясь, сид ѣли до самаго об ѣда, болтали глупости, и мы съ Д[митріемъ] были совершенно другими людьми, ч ѣмъ вчера вечеромъ. Меня мучила мысль, что в ѣрно еще я не совс ѣмъ большой или хуже другихъ, что не могу курить Жуковъ табакъ также, какъ они, и въ тотъ же день пошелъ на Арбатъ, купилъ у Бастанжогло на 5 рублей ассигнаціями Жукова табаку, 2 стамбулкии черный липовый чубукъ, накурился одинъ въ комнат ѣДм[итрія] до того, что голова у меня пошла кругомъ, что я испугался, взглянувъ на свое бл ѣдное, какъ полотно, лицо въ зеркало, и что, наконецъ, меня вырвало! Я помню, въ какомъ я ужасномъ положеніи былъ съ полчаса времени посл ѣэтаго. Я лежалъ на диван ѣ, надъ тазомъ; вокругъ меня на полу валялась вонючая трубка и окурки; голова ходила кругомъ, ужасно тошнило, и вся внутренность поднималась. Безсмысленно вперивъ мутные глаза въ начатую четверку табаку, стоявшую на стул ѣ, съ тупымъ вниманіемъ глядя на 2-хъ львовъ, поддерживающихъ гербъ В. Ж[укова], и читая и перечитывая надпись «лучшій американскій табакъ», я съ отчаяньемъ въ сердц ѣи съ маленькимъ страхомъ даже за свою жизнь думалъ, что н ѣтъ, не большой еще я, и что видно, не быть мн ѣникогда большимъ, какъ другіе, и не пускать никогда длинныхъ струекъ дыма черезъ русые усы и никогда, никогда видно не суждено мн ѣзатягиваться. —

(Въ деревн ѣженитьба отца на женщин ѣнизшаго круга роняетъ отца во мн ѣніи сыновей, т ѣмъ бол ѣе, что лишаетъ ихъ посл ѣдней надежды на его состояніе, уже ненадежное какъ игрока. Холодъ между отцомъ и сыновьями, откровенный разговоръ объ этомъ предмет ѣмежду братьями, раззореніе отца и самопожертвованіе д ѣтей, но невозможное вполн ѣ, потому что они начали жить. Владимиръ судитъ холодно и отказываетъ, потому что не можетъ. Николай сентиментальничаетъ, об ѣщаетъ и не исполняетъ, потому что не можетъ. В[ладимиръ] женится и поправляетъ отца. Николай оригиналъ.)