Вернувшись же домой, стыдъ просить денегъ уничтожилъ во мн ѣпосл ѣдніе сл ѣды прежняго чувства и мыслей. <Я оставилъ извощика за воротами и поб ѣжалъ къ дворецкому. Два раза подходилъ къ его комнат ѣи отходилъ въ нер ѣшительности. (Я былъ уже долженъ синенькую). Наконецъ надо было выйдти изъ этого положенія. Я р ѣшился:

— «Гаврило, дай мн ѣ, пожалуйста, до новаго жалованья полтора рубля — очень нужно, я теб ѣотдамъ».

— «Ей Богу н ѣту, сударь, посл ѣдніе были…»

— «Давай, я честное слово даю, что отдамъ».

— «Ежели бы были, я бы не отказалъ…»

— «Ахъ, Боже мой, что я буду д ѣлать, сказалъ я самъ себ ѣи поб ѣжалъ опять къ извощику уговаривать его прі ѣхать за деньгами посл ѣзавтра.

Извощикъ не согласился и даже зам ѣтилъ, что онъ знаетъ меня и много такихъ.

— «Ахъ, чортъ возьми, что я над ѣлалъ. Нужно мн ѣбыло ѣздить любезничатькъ монаху», проворчалъ я, совершенно позабывъ, что часъ тому назадъ я боялся каждой гр ѣшной мысли и считалъ бы себя достойнымъ великаго несчастія съ такими словами. Наконецъ, я досталъ кое какъ двугривенный у Василья, расплатился и пошелъ въ Церковь пріобщаться съ чувствомъ какой-то торопливости въ мысляхъ, беззаботности и недов ѣрія къ <самому себ ѣ>, [къ] своимъ добрымъ наклонностямъ>.

Глава 3-я. Экзамены.

Съ т ѣхъ поръ, какъ наши у ѣхали въ деревню, оставшись одинъ въ нашемъ большомъ дом ѣ, я такъ взволнованъ былъ сознаніемъ свободы и надеждами разнаго рода, что р ѣшительно не могъ совладать съ своими мыслями. Бывало утромъ занимаешься въ классной и знаешь, что необходимо, потому что завтра экзаменъ, а не прочелъ еще ц ѣлаго вопроса, вдругъ пахнетъ какими-то весенними духами въ отворенное окно, какъ-будто вспомнишь что то очень хорошее, и н ѣтъ возможности продолжать заниматься. Или — тоже сидишь за книгой — услышишь по корридору женскія шаги — опять невозможно усид ѣть на м ѣст ѣ; хотя и знаешь, что въ дом ѣженщинъ, кром ѣГаши, старой горничной бабушки, никого н ѣтъ и быть не можетъ; и всетаки думаешь: можетъ быть это она, можетъ теперь-то вотъ сейчасъ и начнется». Или, бывало, вечеромъ въ дом ѣвсе становится такъ тихо, что хочется слушать тишину эту и ничего не д ѣлать. А ужъ при лунномъ св ѣт ѣя р ѣшительно не могъ не выходить въ полисадникъ или не ложиться на окно и по ц ѣлымъ часамъ лежать, ничего не д ѣлая и не думая. Такъ что, ежели бы не учителя, которые продолжали ходить ко мн ѣ, не St.-Jérôme подстрекалъ мое самолюбіе и — главное — не Дмитрій, который давалъ мн ѣпрактическія наставленія, какъ готовиться, весна и свобода сд ѣлали бы то, что я не выдержалъ бы экзамена и забылъ бы все, что зналъ прежде.

Шестнадцатаго Апр ѣля я первый разъ вошелъ въ университетскую экзаменную залу. На мн ѣбыли чорныя узенькія брюки со штрипками, лаковые сапоги, атласная жилетка и бывшій Володинъ синій фракъ съ бронзовыми пуговицами. Признаюсь, наружность моя больше всего меня занимала: была одна кривая складка на панталонахъ около сапогъ и оторванная запонка на рубашк ѣ, которая меня ужасно мучила. Только верхнія части ногъ до кол ѣнъ я находилъ красивыми и любовался ими.

Первое чувство мое было — входя въ большую, св ѣтлую наполненную народомъ залу — разочарованіе въ надежд ѣобратить на себя общее вниманіе. Я почувствовалъ себя такимъ ничтожнымъ червякомъ въ сравненіи съ важными профессорами, сид ѣвшими подъ портретомъ Г[осударя] и красивыми м[олодыми] л[юдьми], ожидавшими очередь экзамена.

<Я даже съ большимъ удовольствіемъ зам ѣтилъ однаго — должно быть, семинариста — съ всклокоченными волосами, отвисшей губой, въ панталонахъ безъ штрипокъ и безъ б ѣлья и съ обгрызанными до заусенцовъ ногтями. Мн ѣпріятно было уб ѣдиться, что онъ уже нав ѣрное хуже меня, а несмотря на то, самоув ѣренно ступая стоптанными сапогами по паркету залу, гордо выступилъ впередъ экзаменоваться при вызов ѣ«Ам ѳитеатровъ!»>

Тутъ было 3 рода экзаминующихся. Одни, такіе же, какъ я, въ полуфрачкахъ съ гувернёрами. Это были самые робкіе, сид ѣли молча и не раскрывая книгъ, на скамейкахъ и съ уваженіемъ, почти трепетомъ смотр ѣли на профессоровъ, находившихся въ противуположномъ углу залы. Потомъ 2-ой сортъ были молодые люди большей частью въ гимназическихъ мундирахъ безъ гувернёровъ. Эти были постарше насъ, но хуже од ѣты, за то чрезвычайно развязны. Они говорили между собой довольно громко, по имени и отчеству называли профессоровъ, тутъ же готовили вопросы, передавали другъ другу тетрадки, шагали черезъ скамейки и ѣли пирожки. И, наконец, 3-й сортъ, которыхъ было однако немного, были совс ѣмъ старые. Одинъ изъ нихъ бл ѣдный, худой, сид ѣлъ противъ меня и, облокотивъ голову на об ѣруки, все читалъ какія-то тетрадки, написанныя чрезвычайно мелко, и не говорилъ ни съ к ѣмъ. Когда профессоръ назвалъ «Ардани», 131 онъ вышелъ, спокойно подошелъ къ столу, не взявъ, сталъ отв ѣчать. Онъ говорилъ тихо, такъ что мн ѣне слышно было, что онъ говорилъ, но по одушевленію профессоровъ я вид ѣлъ, что отлично.

— «Ну сколько?» спросилъ его другой старый.

— «Не знаю», отв ѣчалъ онъ, собралъ свои тетрадки, акуратно завернулъ и вышелъ. Потомъ я узналъ, что это онъ былъ фортепіянный мастеръ и чрезвычайно ученъ [?].

Остальные же старые были престранные, и вс ѣне выдержали экзамена. Одинъ изъ нихъ въ оливковомъ фрак ѣ, въ синемъ атласномъ галстук ѣ, съ рыжими волосами на горл ѣ, выходилъ вм ѣст ѣсо мной.

— «Иконинъ и Иртеньевъ», провозгласилъ кто-то около столовъ. — «Кто Иртеньевъ?» заговорили вс ѣ. — «Иконинъ где?»

— «À vous», 132 — сказалъ St.-Jérôme.

Я одернулъ фрачекъ, поправилъ штрипку и съ замираніемъ сердца выл ѣзъ изъ-за скамеекъ. —

Три профессора, одинъ молодой и 2 старыхъ, сид ѣли около стола, къ которому я подошелъ всл ѣдъ за старымъ съ рыжими волосами на горл ѣ. На поклонъ нашъ никто не отв ѣчалъ изъ нихъ, одинъ только старый въ очкахъ въ вид ѣпоклона строго посмотр ѣлъ на насъ сверхъ очковъ и указалъ на билеты. Старый съ рыжими волосами на горл ѣИконинъ на скамейкахъ былъ чрезвычайно храбръ, см ѣялся, разстегивалъ жилетъ, трунилъ надъ профессорами, теперь вдругъ какъ-будто замеръ и сд ѣлалъ такое испуганное лицо, что мн ѣи страшно и см ѣшно стало, и долго не бралъ билета.

— «Возьмите билетъ», сказалъ добродушно старичокъ въ очкахъ. «Вы Иконинъ?»

— «Я-съ…»

Профессоръ смотр ѣлъ въ тетрадь.

— «Какой у васъ?» прошепталъ мн ѣИконинъ, показывая свой билетъ, на которомъ стояло: «Уд ѣлы Іоанна III».

— «Хотите м ѣняться?» отв ѣчалъ я, разсчитывая особенно щегольнуть труднымъ билетомъ.

— «Н ѣтъ, ужъ все равно», сказалъ онъ. И это было посл ѣднее слово, которое онъ произнесъ во все продолженіе экзамена. Профессоръ смотр ѣлъ на него и сквозь очки и черезъ очки и безъ очковъ, которые онъ снималъ и медленно вытиралъ кл ѣтчатымъ платкомъ. Другіе 2 профессора тоже смотр ѣли на него какъ-то особенно непріятно, пристально, снизу и поднявъ брови. Старый молчалъ минутъ 5, потомъ, сд ѣлавъ ужасно кислое лицо, положилъ билетъ и ушелъ. Но, отходя отъ стола, онъ сквозь слезы улыбнулся мн ѣ, какъ будто говоря: «каково хватилъ».

Посл ѣего ухода профессора н ѣсколько минутъ говорили между собой, какъ будтоне зам ѣчая моего присутствія. Я уб ѣжденъ былъ, что ихъ чрезвычайно занимаетъ, выдержу ли я хорошо экзаменъ, или н ѣтъ, но что они такъ, только для важности, притворялись, что имъ все равно. Когда профессоръ равнодушно обратился ко мн ѣ, я замялся и началъ робко, но потомъ пошло легче и легче и, такъ какъ я зналъ хорошо, то кончилъ съ чувствомъ самодовольствія и даже предложилъ, не угодно ли профессору, я отв ѣчу еще на вопросъ уд ѣловъ. Но старичокъ сказалъ: «довольно съ, очень хорошо» и въ вид ѣпоклона снова посмотр ѣлъ на меня черезъ очки. — Я вернулся къ скамейкамъ. Меня уже поздравляли. Гимназисты подсмотр ѣли, что мн ѣпоставлено было 5. —

На сл ѣдующій экзаменъ ужъ я прі ѣхалъ къ знакомымъ; товарищи экзаминующіеся здоровались со мной. — Старый съ волосами на горл ѣкакъ будто обрадовался мн ѣи сказалъ, что онъ будетъ переэкзаменовываться, что профессоръ исторіи мерзавецъ и давно ужъ былъ золъ на него, за это и сбилъ его, но онъ поставитъ на своемъ». —