Вскор ѣза ихъ уходомъ я услышалъ шумъ подъ ѣхавшаго экипажа и подошелъ къ окну. Я вид ѣлъ, какъ лакей откинулъ крышку фаэтона, подсадилъ Володю, потомъ St.-Jérôme’a, какъ закрылъ крышку, взглянулъ на кучера Павла, и какъ кучеръ Павелъ тронулъ возжами вороныхъ, и какъ кучеръ, фаэтонъ и Володя съ St.-Jérôme’омъ скрылись за угломъ переулка.— Когда я увидалъ почтительность лакея къ Волод ѣи Володю въ томъ самомъ фаетон ѣ, въ которомъ привыкъ вид ѣть только бабушку, мн ѣпоказалось, что между нами все кончено — онъ сталъ большой, онъ не можетъ теперь не презирать меня. — Я сб ѣжалъ внизъ, чтобы разс ѣяться. — Бабушка стояла у окна, изъ котораго еще вид ѣнь былъ фаэтонъ, и крестила его, у другаго окна Любочька и Катинька съ выраженіемъ любопытства и радости провожали глазами Володю въ фаэтон ѣи синемъ фрак ѣ. —

Я поздоровался и тотчасъ же ушелъ наверхъ. —

IV. ВАРИАНТЫ ИЗ ПЕРВОЙ И ВТОРОЙ РЕДАКЦИЙ «ОТРОЧЕСТВА»

* № 1(I ред.).

Провожая насъ, папа сказалъ Волод ѣ: «Вы ѣдете одни, над ѣюсь, что ты теперь не ребенокъ, не будешь шалить и присмотришь за своимъ меньшимъ братомъ». Мими онъ сказалъ: «присмотрите, chère, 75 и за мальчиками, они еще такія д ѣти!» Михею онъ сказалъ, когда тотъ на крыльц ѣц ѣловалъ его въ плечико: «смотри, братецъ, чтобы у меня все было въ порядк ѣдорогой, и за д ѣтьми смотр ѣть хорошенько». Изъ этаго я заключилъ, что отношенія мои къ Волод ѣ, Мими и Михею были опред ѣлены неясно и сбивчиво, и что дорогою я могу пользоваться совершенной свободой.

* № 2(II ред.).

По ѣздка на долгихъ.

Глава 1.

<Со смертью матери окончилась для меня счастливая пора д ѣтства, и началась новая эпоха отрочества. Воспоминанія объ этой эпох ѣотд ѣляются отъ предъидущихъ шестью нед ѣлями, во время которыхъ я ходилъ въ курточк ѣсъ плерезами, и отличаются отъ нихъ т ѣмъ, что я уже не съ тою отрадно-спокойною грустью останавливаю на нихъ свое воображеиіе. Иногда къ воспоминаніямъ этимъ прим ѣшивается чувство досады и раскаянія: вліяніе н ѣкоторыхъ ошибокъ, сд ѣланныхъ въ отрочеств ѣ, теперь еще отзывается на мн ѣ, я чувствую тайную связь между теперешнимъ моимъ направленіемъ и тогдашними поступками, и мн ѣтяжело иногда быть чистосердечнымъ и безпристрастнымъ, описывая самаго себя, такъ что ч ѣмъ ближе ко мн ѣстановятся воспоминанiя, т ѣмъ съ меньшей ясностью представляются он ѣ. Странно, что изъ первыхъ шести нед ѣль траура мн ѣясно представляются только одн ѣвоспоминанія нашего путешествія. Исключая ихъ въ моемъ воображеніи возникаютъ только какія-то смутныя впечатл ѣнія грустныхъ лицъ, церковныхъ обрядовъ, черныхъ платій, чепцовъ, надгробныхъ п ѣній, шепчущихся, печальныхъ голосовъ и плёрёзъ, плерезъ на рукавахъ, воротникахъ, чепцахъ… везд ѣ, везд ѣ. — Цв ѣтъ немножко уже засаленныхъ б ѣлыхъ тесемокъ, которыми обшиты мои рукава, двоящихся въ моихъ, большей частью заплаканныхъ, глазахъ, и тяжелое чувство принужденія, ст ѣсняющее уже давно возникнувшее во мн ѣжеланіе шалить и р ѣзвиться, составляютъ самое постоянное и памятное впечатл ѣніе за все это время. —>

* № 3(I ред.).

Разговоры.

Новый взглядъ. III.

Катенька хочетъ идти въ монастырь.

Одинъ разъ посл ѣотдыха и об ѣда на постояломъ двор ѣ, Володя пом ѣстился въ карету, а наслаждаться бричкой чередъ пришелъ Катиньк ѣ. Не смотря на ея сопротивленіе, я положилъ за ея спину и подъ нее вс ѣнаши подушки и, воображая себя ея покровителемъ, гордо ус ѣлся на своемъ м ѣст ѣи выпустилъ правую ногу изъ экипажа. — Катенька, опустивъ хорошенькую б ѣлокурую головку, повязанную б ѣлымъ платочкомъ, молча сид ѣла подл ѣменя и в ѣрт ѣла въ маленькихъ ручкахъ соломенку, пристально сл ѣдила своими ярко-голубыми глазками за уб ѣгающей подъ колесами пыльной дорогой. Н ѣжное личико ея слегка покрыто н ѣжнымъ, розовымъ весеннимъ загаромъ и было задумчиво; выраженіе его не им ѣло ничего д ѣтскаго. «А какъ ты думаешь, Катинька, сказалъ я ей, какая Москва?»

— «Не знаю», отв ѣчала она нехотя.

— «Ну всетаки, какъ ты думаешь, больше Серпухова или н ѣтъ?»

— «Больше», сказала она съ видимымъ желаніемъ, чтобы я ее оставилъ въ поко ѣ. Я покрасн ѣлъ и почувствовалъ, что очень глупъ. —

По тому странному инстинктивному чувству, которымъ одинъ челов ѣкъ угадываетъ мысли другаго, и который бываетъ путеводною нитью разговора, Катенька почувствовала в ѣрно, что меня, оскорбило ея равнодушіе и, поднявъ головку, дружески обратилась ко мн ѣ. — «Что, Николинька, весело вамъ было? Бабушка не очень сердита?»

— «Совс ѣмъ н ѣтъ; это такъ только говорятъ», отв ѣчалъ я: «а она, напротивъ, была очень добрая и веселая. Коли-бы ты вид ѣла, какой былъ балъ въ ея имянины».

— «А маменька говоритъ, что она ужасно строгая, 76 и все меня стращаетъ Графиней. Да, впрочемъ, Богъ знаетъ, будемъ ли…»

— «Что-о?» спросилъ я съ безпокойствомъ.

— «Н ѣтъ, теб ѣнельзя говорить секреты — ты раскажешь».

— «Ну скажи пожалуйста, я, ей Богу, никому не скажу; в ѣрно про бабушку?»

— «Н ѣтъ, не про бабушку; да я не скажу, ужъ какъ ни проси».

— «Ну, пожалуйста, в ѣрно про насъ, а?» сказалъ я, взявъ ее за руку, чтобы обратить на себя ея вниманіе.

— «Ни за что», отв ѣчала она, освобождая свою руку. Но я вид ѣлъ, что ей хочется разсказать свой секреть — только надо было не настаивать.

— «Ну, хорошо. Про что это мы говорили?» продолжалъ я, постукивая ногою о кузовъ: «да, какой балъ былъ у бабушки. Вотъ жалко, что васъ не было. Большіе были и танцовали, а съ какой д ѣвочкой мы тамъ познакомились!» и я сталъ со вс ѣмъ увлеченіемъ любви, которая, несмотря на вс ѣтреволненія, еще яркимъ пламенемъ гор ѣла въ моей юной душ ѣ, описывать подробности моего съ ней знакомства и ея необыкновенную миловидность, умъ и другія удивительныя качества, про которыхъ я, сказать по правд ѣ, ничего не могъ знать. Мн ѣочень не нравилось, что Катинька слушала меня очень равнодушно и даже, кажется, вовсе не слушала. Я и впосл ѣдствіи зам ѣчалъ въ себ ѣн ѣсколько разъ эту замашку: женщинамъ, которыя мн ѣнравились, безъ всякой видимой ц ѣли разсказывать про мою любовь къ другимъ. Это бывало всегда моимъ любимымъ разговоромъ, и я до сихъ поръ не знаю, какихъ ожидалъ я отъ этаго посл ѣдствій, и что находилъ въ томъ любезнаго.

Итакъ, Катенька какъ будто не слушала меня. Я кончилъ свои признанія и замолчалъ. Мн ѣопять стало неловко. Видно было, что между нами стало мало общаго. Я болталъ ногой около колеса съ нам ѣреніемъ доказать свою храбрость.

— «Полно шалить, прими ногу», сказала Катинька наставническимъ тономъ. Я принялъ ногу, но ея зам ѣчаніе окончательно обид ѣло меня.

Со времени нашего отъ ѣзда въ первый разъ изъ деревни я зам ѣчалъ огромную перем ѣну въ Катеньк ѣ. Она значительно выросла, развилась и похорош ѣла. Ей было 13 л ѣтъ, но она казалась д ѣвушкой л ѣтъ 15; особенно же въ разговор ѣи манерахъ она далеко перегнала наивную Любочку. Она была въ томъ переходномъ состояніи, во время котораго д ѣвочки бываютъ какъ-то особенно неровны въ пріемахъ и заст ѣнчивы. Впрочемъ, я такъ привыкъ съ д ѣтскихъ л ѣтъ считать ее за сестру, что все она была для меня той же Катенькой, которую я помнилъ еще покрытую веснушками съ рыжеватенькой головкой, обстриженной подъ гребенку, и я мало обращалъ на произшедшія въ ней физическія перем ѣны; мн ѣтолько не нравилось то, что она морально перем ѣнилась въ отношеніи ко вс ѣмъ намъ: она какъ-то отшатнулась отъ вс ѣхъ насъ и стала больше оказывать дов ѣренности и любви своей матери. При ней уже нельзя было трунить надъ Мими: она сердилась за это. Любочка не см ѣла шалить при ней изъ опасенія, чтобы она не разсказала про то своей матери, и часто я самъ слышалъ, какъ Мими, запершись въ комнат ѣ, о чемъ-то шепталась съ своей дочерью. —

— «Катинька!……. сказалъ я, съ р ѣшительностью поворачиваясь къ ней. «Скажи по правд ѣ, отчего ты съ н ѣкоторыхъ поръ стала какая-то странная?»

— «Неужели я странная?» сказала Катенька съ одушевленіемъ, которое ясно доказывало, что мое зам ѣчаніе интересовало ее: «я совс ѣмъ не странная».