Травля какъ нарочно была славная. Окруженный со вс ѣхъ сторонъ, б ѣлякъ сделалъ salto-mortale, и одна собака поймала его на воздух ѣ.
Несмотря на то, что со вс ѣхъ сторонъ ему кричали: «собакъ не раздавите, собакъ не раздавите», онъ подскакалъ къ самому тому м ѣсту, гд ѣпоймали зайца, не въ силахъ бол ѣе держаться на с ѣдл ѣ, отъ см ѣху свалился прямо въ кучу собакъ и продолжалъ, лежа на земл ѣ, неистово, но уже беззвучно см ѣяться. Насилу, насилу его успокоили. Объ чемъ онъ см ѣялся? Неизв ѣстно.
*№ 6 (II ред.).
Какъ теперь вижу я, какъ онъ, въ своемъ кабинет ѣ, съ ногами заберется на кожаный диванъ, поставитъ подл ѣсебя какъ-нибудь бокомъ столикъ, на которомъ стоятъ стаканъ чаю, графинчикъ съ ромомъ, серебряная пепельница, лежатъ шотландская сигарочница, платокъ, и, прислонившись на шитую подушку, которую подкинетъ подъ спину, сидитъ и читаетъ. Поза его и вс ѣэти предметы такъ изящно расположены, что челов ѣку, который не им ѣетъ этого дара — во всемъ быть изящнымъ — нужно бы было много времени и хлопотъ, чтобы сд ѣлать то же самое. Я зам ѣчалъ, что онъ за столомъ иногда передвигалъ стоявшія в ѣщи, какъ казалось, безъ всякой нужды, и совершенно безсознательно толконетъ солонку подальше, графинъ подвинетъ ближе, св ѣчку вправо, и точно выдетъ какъ-то лучше. Онъ им ѣлъ привычку носить въ комнат ѣфуражки и иногда накидывать верхнее платье, не над ѣвая въ рукава — все это очень шло къ нему. Онъ говорилъ плавно: не останавливаясь и не поправляясь — см ѣялся очень р ѣдко; но часто улыбался, и улыбка у него была весьма пріятыая. По-Французски говорилъ б ѣгло и просто, но никогда не говорилъ только на одномъ язык ѣ, a перем ѣшивалъ Русскій съ Французскимъ. Несмотря на этотъ недостатокъ, разсказы его всегда были сильны, и р ѣчь пріятна. Въ разговор ѣонъ употреблялъ иногда довольно грубые слова и жесты. Онъ иногда ударялъ кулакомъ по столу и употреблялъ слова въ род ѣ 114 «ерыга», «хватилъ» [?], «г……», но эти грубости выходили у него какъ-то мило и придавали еще больше увлекательности его разговору. Онъ не употреблялъ ни пышныхъ фразъ, ни новыхъ необщеупотребительныхъ словъ — р ѣчь его всегда им ѣла одинаковый характеръ. Онъ часто въ своихъ разсказахъ не только отклонялся отъ истины, но выдавалъ за правду вещи, которыхъ никогда не было. Д ѣлалъ онъ это только для краснаго словца, но не изъ выгоды. Онъ выдумывалъ и прибавлялъ, но не лгалъ.
**№ 7 (III ред.).
Глава 4-ая. Что за челов ѣкъ былъ мой отецъ?
Большой, статный ростъ, странная, маленькими шажками походка, привычка подергивать плечомъ, маленькіе, всегда улыбающіеся глазки, большой орлиной носъ, неправильныя губы, которыя какъ-то неловко, но пріятно складывались; большая, почти во всю голову, лысина и недостатокъ въ произношеніи, пришепетываніе, — вотъ наружность моего отца съ т ѣхъ поръ, какъ я его запомню, — наружность, съ которой онъ ум ѣлъ вс ѣмъ нравиться, прослыть и д ѣйствительно быть челов ѣкомъ à bonnes fortunes. 115 Что онъ нравился женщинамъ, это я понимаю, потому что знаю, какъ онъ былъ предпріимчивъ и сладострастенъ, но какой у него былъ корешокъ, чтобы нравиться людямъ вс ѣхъ возрастовъ, сословий и характеровъ: старикамъ, молодымъ, знатнымъ, простымъ, св ѣтскимъ, ученымъ и въ особенности т ѣмъ, которымъ онъ хот ѣлъ нравиться?
Онъ ум ѣлъ взять верхъ въ отношеніяхъ со всякимъ. Не бывши никогда челов ѣкомъ очень большого св ѣта,онъ всегда водился съ людьми этаго круга и такъ, что былъ уважаемъ. Онъ зналъ ту крайнюю м ѣру самонад ѣянности и гордости, которая возвышала его въ мн ѣніи св ѣта, не оскорбляя никого. Онъ былъ въ иныхъ случаяхъ оригиналенъ, но не до крайности, а употреблялъ оригинальность какъ средство, зам ѣняющее для него иногда св ѣтскость или богатство. Ничто на св ѣт ѣне могло возбудить въ немъ чувства удивленія: въ какомъ бы онъ ни былъ блестящемъ положеніи, казалось, онъ для него былъ рожденъ. Онъ ум ѣлъ показывать одну блестящую сторону своей жизни, и такъ хорошо ум ѣлъ скрывать ту мелочную, наполненную досадами и огорченіями сторону жизни, которой подлежитъ всякій смертный, что нельзя было не завидовать ему. Онъ былъ знатокъ вс ѣхъ вещей, доставляющихъ удобства и наслажденія, и ум ѣлъ пользоваться ими.
Хотя онъ никогда ничего не говорилъ противъ религіи и всегда наружно былъ набоженъ, но я до сихъ поръ сомн ѣваюсь въ томъ, в ѣрилъ ли онъ во что-нибудь или н ѣтъ? Его правила и взглядъ на в ѣщи всегда были такъ гибки, что р ѣшить этотъ вопросъ очень трудно, и мн ѣкажется, что онъ былъ набоженъ только для другихъ.
Моральныхъ же уб ѣжденій, что, независимо отъ закона религіи, хорошо или дурно, и подавно у него не было; его жизнь была такъ полна увлеченіями всякаго рода, что онъ не усп ѣлъ, да и не находилъ нужнымъ подумать объ этомъ и составить себ ѣкакія-нибудь правила. Къ старости у него однако составились постоянныя правила и взглядъ на вещи, но не на основаніи моральномъ или религіозномъ, а на основаніи практическомъ, т. е. т ѣпоступки и образъ жизни, которые доставляли ему счастіе или удовольствіе, онъ считалъ хорошими и находилъ, что такъ всегда и вс ѣмъ поступать должно. Говорилъ онъ очень увлекательно, и эта способность, мн ѣкажется, способствовала гибкости его правилъ; онъ въ состояніи былъ тотъ же поступокъ разсказать какъ самую невинную шалость и какъ низкую подлость, а онъ всегда говорилъ съ уб ѣжденіемъ.
Какъ отецъ, онъ былъ снисходителенъ, любилъ блеснуть своими д ѣтьми и н ѣженъ, но только при другихъ, не потому, чтобы онъ притворялся, но зрители возбуждали его — ему нужна была публика, чтобы сд ѣлать что-нибудь хорошее.
Онъ былъ челов ѣкъ съ пылкими страстями; преобладающія страсти были игра и женщины. Во всю свою жизнь онъ выигралъ около двухъ милліоновъ, и вс ѣпрожилъ. Игралъ ли онъ чисто или н ѣтъ? не 8наю; знаю только то, что у него была одна исторія за карты, за которую онъ былъ сосланъ, но вм ѣст ѣсъ т ѣмъ онъ им ѣлъ репутацію хорошаго игрока и съ нимъ любили играть. Какъ онъ ум ѣлъ объигрывать людей до посл ѣдней копейки и оставаться ихъ пріятелемъ, я р ѣшительно не понимаю, — онъ какъ будто д ѣлалъ одолженіе т ѣмъ, которыхъ обиралъ.
Конекъ его былъ блестящія связи, которыя онъ д ѣйствительно им ѣлъ, частью по родству моей матери, частью по своимъ товарищамъ молодости, на которыхъ онъ въ душ ѣсердился за то, что они далеко ушли въ чинахъ, а онъ навсегда остался отставнымъ поручикомъ гвардіи; но эту слабость никто не могъ зам ѣтить въ немъ, исключая такого наблюдателя, какъ я, который постоянно жилъ съ нимъ и старался угадывать его.
Онъ, какъ и вс ѣбывшіе военные, не ум ѣлъ хорошо од ѣваться; въ модныхъ сюртукахъ и фракахъ онъ былъ немного какъ наряженый, но зато домашнее платье онъ ум ѣлъ придумывать и носить прекрасно. Впрочемъ, все шло къ его большому росту, сильному сложенію, лысой голове и самоув ѣреннымъ движеніямъ. Притомъ онъ им ѣлъ особенный даръ и безсознательное влеченіе всегда и во всемъ быть изящнымъ. Онъ былъ очень чувствителенъ и даже слезливъ. Часто, читая вслухъ, когда онъ доходилъ до патетическаго м ѣста, голосъ его начиналъ дрожать, слезы показывались, и онъ оставлялъ книгу, или даже на дурномъ театр ѣонъ не могъ вид ѣть чувствительной сцены, чтобы у него не выступили слезы. Въ этихъ случаяхъ онъ самъ на себя досадовалъ и старался скрыть и подавить свою чувствительность.
Онъ любилъ музыку и по слуху п ѣлъ, акомпанируя себя, романсы пріятеля своего А…..а, Цыганскія п ѣсни и н ѣкоторые мотивы изъ оперъ. Онъ не любилъ ученую музыку и откровенно говорилъ, не обращая вниманія на общее мн ѣніе, что сонаты Бетховена нагоняютъ на него сонъ и скуку, и что онъ ничего не знаетъ лучше, какъ «Не будите меня молоду», какъ ее п ѣвала Семенова, и «Не одна», какъ п ѣвала Танюша.
Онъ былъ челов ѣкъ прошлаго Александровскаго в ѣка и им ѣлъ общій молодежи того в ѣка неуловимый характеръ волокитства, рыцарства, предпріимчивости, самоув ѣренности и разврата. На людей иын ѣшняго в ѣка онъ смотр ѣлъ презрительно. Можетъ быть, этотъ взглядъ происходилъ не изъ гордости, а изъ тайной досады, что въ наше время онъ уже не могъ им ѣть ни того вліянія, ни т ѣхъ усп ѣховъ, которые им ѣлъ въ свое…
