<У меня прежде еще были набросаны н ѣкоторыя сцены изъ моей жизни и вс ѣзам ѣчательные случаи въ моей жизни, т.е., такія случаи, въ которыхъ мн ѣпередъ собою нужно было оправдаться. Вотъ изъ этихъ то отрывковъ и съ дополненіями собственно [8] для васъ написанными, и составились эти записки.>
12 Августа 1833. — Былъ хорошій день. — Иванъ Карловичъ разбудилъ насъ, какъ и обыкновенно, въ 7 1/ 2часовъ. — Д ѣтскій верхъ разд ѣлялся на дв ѣполовины площадкой, окруженной точеными, но некрашенными перильцами, на которыхъ лежали особыми кучками наши три курточки, панталончики и манишки; подъ каждой парой стояли у старшаго желанныя сапоги, у меньшаго презр ѣнныя башмачки. Съ одной стороны площадки была наша спальня и класная. — Класная была комнатка въ три маленькихъ окна, обв ѣшанная съ одной стороны старыми географическими картами, искусно подклеенными К[арломъ] И[ванычемъ], съ другой стороны были дв ѣполочки — одна наша, д ѣтская. На ней были всевозможныя учебныя книги въ переплетахъ и безъ, стоючи и лежа. Только 59 дв ѣ, не помню, какія то переплетенныя книги всегда чинно стояли с краю, а потомъ пойдутъ низенькія, большія, оборванные кусочки. Все туда же бывало нажмешь и всунешь, а то иначе не отпускались въ садъ, покуда не приведешь въ порядокъ Die Bibliothek.Другая полочка была занята в ѣщами, для употребленія самаго Карла Иваныча. Были на ней 8 книгъ его собственныхъ и приобр ѣтенныхъ по случаю, частью во время его жительства у насъ, частью еще у Спазиныхъ, отъ которыхъ онъ перешелъ къ намъ 8 л ѣтъ тому назадъ. Въ числ ѣкнигъ этихъ была Библія, которую онъ читалъ по воскресеньямъ. Географическій словарь, который онъ часто читалъ, и Анекдоты Фридриха Великаго, которые онъ р ѣдко выпускалъ изъ рукъ. На этой же полочк ѣстоялъ глобусъ, хлопушка для мухъ изъ сахарной бумаги собственнаго изд ѣлія, à bas jour изъ наклеенной картинки моднаго журнала и еще н ѣкоторые в ѣщи. На третьей ст ѣн ѣвис ѣли 2 линейки — одна изр ѣзанная для нашего употребленія, другая новинькая, собственнаяКарла Иваныча, которую онъ больше [9] употреблялъ не столько для линеванія, какъ для поощренія къ прилежанію. Рядомъ вис ѣла черная доска, на которой въ первомъ д ѣтств ѣнашемъ Карлъ Иванычъ отм ѣчалъ большими крестами невоздержаніе въ постел ѣ— за большой и кружк[ами] за маленькой, а въ то время, о которомъ я пишу, отм ѣчались очень дурныя поступки вообще крестами, а шалостейкружками. Подл ѣэтой доски дверь въ спальню, надъ которой Карлъ Иванычъ мелом писалъ обыкновенно свой календарь. Такимъ образомъ:
M. D. M. 60
5 6 7
и т.д. За дверью еще доска для чертежей, печка, а за печкой уже изв ѣстная ст ѣна съ картами. — Въ середин ѣкомнаты столъ съ оборванной черной клеенкой, изъ подъ которой видны изр ѣзанные края. Кругомъ жесткія деревянные табуреты безъ спинокъ. — Въ этой комнат ѣпроисходило наше образованіе. Всего памятн ѣй мн ѣодинъ уголъ между печкой и доской, въ которой Карлъ Иванычъ им ѣлъ дурную привычку ставить насъ на кол ѣни. Какъ помню я заслонку этой печки, вс ѣея качества и недостатки. Она неплотно затворялась; бывало, стоишь, стоишь, думаешь, Карлъ Иванычъ забылъ про меня, оглянешься, а онъ сидитъ, читаетъ анекдоты Фридриха, и видно, что ему такъ покойно, что онъ думаетъ, что и мн ѣхорошо. Оглянешься, говорю, и начнешь потихоньку закрывать и открывать заслонку или ковырять штукатурку съ ст ѣны, но ежели по несчастію да отскочитъ (чего и [не]желаешь) большой кусокъ и съ шумомъ упадетъ, одинъ страхъ, право, хуже всякаго наказанія, оглянешься, а Карлъ Иванычъ все также сидитъ и читаетъ Фридриха. Смотришь, вдругъ, о счастіе, начинаетъ подвигать табакерку и нюхать табакъ. Это хорошій признакъ. Обыкновенно передъ т ѣмъ, какъ простить и прочесть нотацію, онъ нюхаетъ табакъ. — Видъ изъ оконъ спальни былъ чудесный: прямо подъ крайнимъ окномъ росла старая изогнутая рябина, за которой видн ѣлась [10] соломенная крыша старой бани, потомъ акаціевыя, липовыя аллеи и р ѣчка, которая течетъ за садомъ. Высунувшись изъ окна, видна была внизу направо терасса, на которой сиживали вс ѣобыкновенно до об ѣда. Бывало покуда поправляетъ Карлъ Иванычъ листъ съ диктовкой, выглянешь и видишь черную голову maman и чью-нибудь спину и слышишь внизу говоръ; такъ сд ѣлается грустно, досадно. Когда, думаешь, перест[ану] я учиться, все бы сид ѣлъ тамъ, слушалъ бы, и, Богъ знаетъ, отчего, станетъ такъ грустно, что и не зам ѣтишь, какъ Карлъ Иванычъ злится и д ѣлаетъ строгiя зам ѣчанія за ошибки. Изъ класной дверь вела въ спальню. 61 Какъ можно забыть и не любить время д ѣтства! Разв ѣможетъ возвратиться когда-нибудь эта чистота души, эта невинная, естественная беззаботность и эта возвышенная религіозносентиментальная настроенность, которыми я, не зная ихъ ц ѣны, пользовался въ д ѣтств ѣ? — Д ѣти идеалъ совершенства, потому что они им ѣютъ дв ѣглавныя доброд ѣтели: невинную веселость и безпред ѣльную потребность любви. — Бывало какъ заставитъ насъ прочесть молитвы, уложитъ насъ въ чистенькія постели Карлъ Иванычъ, вспомнишь или о томъ, что maman тогда-то плакала, или про несчастную свою исторію, которую разсказ[ывалъ] Карлъ Иванычъ, станешь жал ѣть и такъ полюбишь его, что увернешься въ од ѣяльце и плачешь, плачешь. Господи, думаешь, дай ему счастіе и позволь мн ѣпоказать ему свою любовь. — Гд ѣт ѣсм ѣлыя [?] молитвы, то чувство близости Богу. Гд ѣт ѣчистыя слезы умиленія? Он ѣне сохли на щекахъ моихъ. Прил ѣталъ Ангелъ Хранитель, утиралъ ихъ и нав ѣвалъ сладкія мечты нетронутому д ѣтскому воображенію. Неужели жизнь такъ испортила меня, что нав ѣки отошли отъ меня 62 [11] восторги и слезы эти? — Съ другой стороны площадки была первая комната нашего дядьки, въ которой жилъ онъ, дядька, и лежали вс ѣнаши в ѣщи какъ шкапъ съ платьями, колодки, вакса, самоваръ, охотничій снарядъ. Ник[олай] Д. былъ охотникъ и поэтому былъ пріятелемъ съ Карломъ Иванычемъ, который любилъ охоту и ходилъ часто, но убивалъ р ѣдко. Карла Иваныча была сл ѣдующая комната. Въ ней была высокая постель, покрытая узорчатымъ ваточнымъ од ѣяломъ, комодъ, столъ съ в ѣщами: чернильница, вышитой кружочекъ, кошелекъ, зеркало и другой столъ, рабочій, на которомъ Карлъ Иванычъ клеилъ коробочки (работа, которую онъ очень любилъ и гордился оной) и по именинамъ дарилъ въ нашемъ семейств ѣ. Надъ постелью вис ѣли двое часовъ на кружкахъ и образъ Спасителя, шитой бисеромъ, работы особы, которую Карлъ Иванычъ не называлъ, но про которую съ улыбкой умалчивалъ. — Въ 7 1/ 2вы встали, од ѣлись и, по обыкновенію, пошли съ Карломъ Иванычемъ здороваться внизъ. Батюшка съ матушкой сид ѣли за чаемъ. Матушка разливала чай, она была въ какомъ-то серомъ [?] капот ѣсъ маленькимъ вышитымъ воротничкомъ и безъ чепца на голов ѣ; она не зам ѣтила насъ тотчасъ-же, видно было, что она ч ѣмъ-то очень озабочена; она пристально смотр ѣла на кончикъ самовара и не поворачивала крана, изъ котораго текла въ чайникъ уже лишняя вода. Услышавъ громкое и обычное «съ добрымъ утромъ» Карла Иваныча она опомнилась и стала съ нами здороваться. У насъ въ семейств ѣц ѣловались 63 рука въ руку. Какъ хороши были вс ѣдвиженія матушки, какъ она ум ѣла придавать ц ѣну всякому своему движенію. Поц ѣловавши мою руку, она взяла меня за голову и откинула назадъ, посмотр ѣла и поц ѣловала еще разъ въ глаза. «Хорошо ли спали д ѣти, Карлъ Иванычъ? Я у васъ поздно вечеромъ [?] слышала, кто-то ходилъ, однако я посылала Машу, она мн ѣсказала, что никого н ѣтъ, а я слышала шаги имянно въ классной. — Это вы в ѣрно Карлъ Иванычъ?»
[12] Б ѣдный Карлъ Иванычъ, какъ онъ сконфузился! Я-же, о д ѣтская невинность, сталъ разсказывать, какъ я вид ѣлъ во сн ѣ, что будто Карлъ Иванычъ съ Марфой ночью взошелъ въ класную, взялъ тамъ забытую ермолку, заглянулъ къ намъ и пошелъ съ ней въ свою спальню. Карлъ Иванычъ загор ѣлся, готовъ уже былъ и признаться въ гр ѣх ѣ, какъ maman, начавшая съ удовольствіемъ слушать разсказъ моего сна, вдругъ удержала улыбку и спросила такъ естественно и такъ мило: — «Что вы были у папа, д ѣти? Володя, скажи папа, что, ежели онъ можетъ, чтобы зашелъ ко мн ѣ, когда на гумно пойдетъ, да пошли ко мн ѣНикиту, ежели онъ тамъ». Въ то время, какъ maman это говорила съ видимымъ нам ѣреніемъ перебить Карла Иваныча р ѣчь, онъ, б ѣдный, конфузился, а я неумолимо вопрошающимъ взглядомъ смотр ѣлъ на него. Maman встала, подошла къ пяльцамъ, позвонила, вел ѣла убирать со стола, расположилась шить и сказала Карлу Иванычу съ улыбкой: «нынче, хотя и суббота, (она знала, что въ табельные дни мы повторяли вс ѣзады, что составляло страшную даже невозможную работу) но отпустите д ѣтей пораньше». Карлъ Иванычъ изъявилъ мычаніемъ согласіе, оглянулся на насъ, и мы пошли къ папа.
