— Да, — приподнято говорит Душка, — труды принесли плоды, экспериментальная грязь дала результат, но надо ж внятно его теперь объяснить, завести дело до ума…
— Наслоения щупануть, подтеки, — хмуро бурчит Злюка. — Внутряху свой, а на ряху — ой! Шерстью зарос, клейма некуда… Ровно сглазили.
— Да-с, задумчивости у него в лице маловато, пархатости во взгляде, грусти присущей…
— Щас за ребро подвесим — появится!
Илья непроизвольно дернулся, ремешки впились — он охнул.
— Да вы не вертухайтесь, а слушайте, — улыбнулся Душка.
— Нонча здеся ты у нас как есть все выложишь, как пить дать, — мрачно пообещал Злюка. — Правдой умоешься и утрешься. Мы от тебя глаза-то оторвем!
— Да, по ходу дела, — Душка стал серьезным. — Утверждали вы, и записано за вами, что явились вы с неба и на симпозиум. И давно эта навязчивая мысль у вас появилась? Сон не нарушен? Арийцев с копытцами, рунических, по ночам не ловите по углам, под кроватью не мерещатся хронически?
— А когда подписуешься, заместо своей птичьей лапы двойную молнию норовишь начертать, мне уж доложили, так?!
— Да вы, может, расскажете нам по случаю что-нибудь занимательное из своих прошлых жизней, снимите груз с души, — вкрадчиво предложил Душка. — Вы, к слову, кто по званию будете?
Злюка:
— А когда в путь тебя, сироту льдов, всем орденом провожали — ох, и наплясались с факелами вокруг ясеня, «коня Одина», так?!
— Вотана, Вотана, на копье намотана, — прихлопывая в ладоши, пропел Душка.
— Чарку «желчи юдки» на «дорожку песцов» с клинка нотунга клятвенно пил, было?! Арктическую арку Тита из снега лепил, так?!
— Кстати, просто интересно, кто там у вас в сатрапии сейчас кошевой эрл?
— В яслях прорубь посещал, окунался? Старшую Эдду в младшей группе с табуретки зачитывал, книжечку с картинками «Ося и Обо» про кровинушку нашу на горшке конспектировал, так?!
— Вы, между прочим, что заканчивали — Сусуманский Технологический? Нуклеоник? Хорошист? Там действительно у вас при входе в растворную лежащая фигура Зельдовича из черного льда? Вель-ликолепно! Практическая истинно экспериментальная, надо понимать, теория космического…
— А месяц, куме, тогда был — квитень, и ты с хлопцами во Саду распинался та говел, руки в гору, чув? Ёрмунганд-тугарин ранки прижигал, так, гнат?!
— Ай, Ылля Батькович! Фрейе и Одину зигу в экстазе вскидывали, йа? Венсны невинные резали?
Невнятные темные речи этих двух капитанов томили Илью, от черной коробочки, прикрепленной ко лбу, ломило затылок. «Они тут слетели с катушек, — думал он вяло. — Их надо вязать. Иного не дано». Долетало до него:
— С зелеными инфузориями ручкались, конечно, а потом умывали ночью на дворе?..
— Шашни с аразами водил — черный корпус, белый парх, так?! С мировой аразией якшался?! Говори, глядь!
Илья отрицательно покачал головой. Стул-детектор заскрипел под ним: «истинно говорит».
Злюка подошел ближе и, заглядывая в глаза, сказал душевно:
— Терпи, парх. Лазарь даст, Стражем станешь.
— Минуточку внимания! Сфокусируйтесь покрепче, — посуровел Душка. — Сейчас недолго будет неприятно. Мы вас перекуем.
— Кадима! — рявкнул Злюка, явно заклиная. — Пади, пади!
Коробочка на левой руке, вздрогнув, зашевелилась и выпустила желтые листки-ворсинки, клейкие листочки, жадно впившиеся в кожу локтя. Илья закусил губу. И вторая коробочка ковала свое дело — лоб горел, кололо в висках, глаза заливал пот. С притопами, прищелкивая пальцами, Теллеры в черных мундирах двинулись вокруг стула.
— Колдуй баба, колдуй дед, колдуй серенький медведь! — выли они. — Вред негожий Илья ныне превращается в Стража, верного сына Республики, родной и любимой, чтоб она уже была здорова…
Замерев, слезящимися изумленными зекалами видел Илья себя в зеркале-стене — неужели вон тот — это я? — как у него клочьями осыпаются власы — медленно ниспада-ают, словно плюхается снежный пух — пэххх, — повисая в воздухе, — он сдувал их с глаз, — обнажая шишковатый череп, на котором постепенно зримо проступали, как переводные картинки, татуированные знаки — разноцветные замысловатые иероглифы, мефодица льдыни, черные квадратные буквы аббревиатур — вязь, вещающая о его прошлой жизни и обрисовывающая будущее. Наблюдал он немигающе, как толчками, скребясь, вылезает на щеках и подбородке железная щетина — видимо, так называемая «брада добра». Это что же, как диагностировал бы доктор Коган — очередной «скачок Кораха»? Скорее уж, фазовый переход Паро — расступись, старче! Ощущения — заново родился? Наконец добрался — добрел до? Вон струпья сшелушиваются с рук — осыпь! — ушла, смылась наколка «вред» — кожа становилась гладкой, смуглела… Он не подивился бы, если бы вдобавок вдруг покрылся до хвоста костяными бляшками панциря и гребень перепончатый вылез бы из трепетного позвоночника, разрушая стул, и закачался колюче, когда он, взревев, встал бы на массивные когтистые задние лапы — рыцар-р-р… И как тут не съуринировать под себя, ура, ура закричав, истинно Урусалим халдейский…
Под черепом возникли голоса — грубое, гортанное, с придыханьем, шипящее многоголосье, гвалт («говорите по трое!» — взмолить бы) — заглушая мягкое, внешнее, текучее, с флавизмами, бубнение Душки со Злюкой:
— Глаза бы ему еще хорошо покрасить…
— В чего?
— Красным. Во тьме светятся этак, свят, свят, свят — ворогу и страшно!
Глаза у Ильи между тем все сильнее щипало, слезы стекали по щекам, он зашипел сквозь зубы:
— Ш-ш-ма-а…
— Не забыл позывные, — обрадовался Душка. — Очоч! Очи очнулись!
— Шары на лоб лезут, ага, — подтвердил Злюка. — Зачалось очищеньице. Как этот тогда сказал — вот, я сыму пленку с твоих глаз…
— Шелуха и Ломка Сосудиков… Облетают покровы… Обновимся и возрадуемся, — вдохновенно дундел Душка. — Чувствуете зов, начинается? Голоса как бы хриплые, иакающие слышатся? А это Прозревание, это из вас парх пошел. Окропивший семя…
— Чуешь глас? Это зерно тебя клюет, полезло.
— Озарение Откровения, — не унимался Душка. — Вот я сейчас палец себе отворю… вот так, вдоль… и вам лоб тельцами красными помажу, и за ушами, да не дергайтесь вы… во-от… Вы теперь сокровник, Посвященный.
— Раз пошло такое дело — режь и мне! — вскричал Злюка, подставляя палец. Он вымазал Илье кровью губы и ноздри и удовлетворенно заявил: — Ну, своячок, теперьча ты в любую лузу без мела влезешь, потому как — Зрячий, отвечаю Семью Светочами!
Илья лениво шевельнул загорелыми гладкими мышцами — «круглые руки» — всплыло откуда-то, и вспомнилось вдруг, как его в гимназии за уши поднимали — «колымоскву показывали» — усмехнулся криво — ну-ну, посмотрим… А действительно — которые тут на наших нарываются? Почему бы, право, не шугануть, отколошматить? Въехать, проповедуя истину — и по репе!
Однако какая-то часть замутненного сознания Ильи, какая-то илинка, поднявшаяся со дна души, не то чтоб не одобряла обряд, но привычно пугливо протестовала:
— А как же, упаси вас прогневать, — симпозиум? Просто, думается, несколько неожиданно… Я вроде туда намеревался…
У Злюки задергались губы, закаменели желваки на щеках.
— У-y, буриданова шкура! — выругался он. — Шаг вправо, шаг влево — побежа-ал ссать кругами… Очко стонет, кендалонет…
— Вы, любезный, не испытывайте нашего терпения, — вкрадчиво посоветовал Душка. — Это вам обойдется. Дался вам тот симпозиум, сия безделка скучных зим… — Он досадливо поморщился. — Вы вообще знаете, что «сим по сим» на древней фене означает? И не надо… Ваше счастье… Не благо, но гибло! Да поймите, упрямец эдакий, вы бы там долго не протянули, не протягивают там долго, на графите…
— Ты покайли грифель-то, — мрачно заметил Злюка. — Да потаскай на горбу стерженя к распадку… И не заметишь, как на облучок сядешь и в свинцовом бушлате окажешься! Ка-анешно, у кого две головы, можно сорваться, пуститься наутек, но — холодно…
— Действительно, холодновато будет бегать босиком на цыпочках по цементному полу из угла в угол, когда изморозь, знаете, и царапины от ногтей по стенам в «шубе»…