Эти двое были сами по себе. Словно говорили: вы занимаетесь своим делом, а мы — своим. У нас тут особый интерес. Во всяком случае, так казалось со стороны. Все были взвинчены, увлечены церемонией, и лишь эти двое выглядели так, будто участвуют в розыгрыше. Странно, когда думаешь о том, что случилось с ними, — они ведь насмехались над Мэллоном. От этого у Гути похолодело в животе, потому что презрению не было места здесь. Единственное, что требовалось, — любовь и уважение друг к другу, а тут… наглые усмешки! Внутренний голос нашептывал Гути: «Уноси-ка ты лучше отсюда ноги, потому что ничего путного здесь не будет, взгляни, уже все плохо». Никогда не отмахивайтесь от сообщений, которые шлет вам встревоженная душа. Он отмахнулся, и это означало, что маленький Гути согласился принять ужасную дрянь, что поджидала его. Он сказал: «Не уйду, не могу, я остаюсь здесь, что бы ни случилось, я не покину Спенсера Мэллона».
И как накануне, в ту минуту, когда Спенсер велел достать спички, зажечь свечи и держать в поднятых руках, их окружили существа. Словно тучи ночных бабочек, тускло-серых и уныло-бурых, только это были не бабочки. Дрожащие огоньки свечей выхватывали из темноты лапы, морды, заостренные зубы, блестящие пуговицы на жилетах и пиджаках. Сатиновая лента на шляпе отразила вспышку спички и исчезла в кишащей нечистью темени. Прибывали другие, еще и еще, и прятались среди прямоходящих несобак. Мерзкие твари. «Не нравится мне это, — сказал он. — Они опять здесь».
Мэллон шикнул на Гути, и у того непонятно отчего развернулась в голове и сорвалась с губ горькая строчка из «Письма Скарлет»: «Что мне остается — упасть на этом месте и умереть?»
Мэллон вновь шикнул на него, а Хейвард обругал, и Мэллон шикнул на Хейварда.
Кит с гадкой ухмылкой нацелил было взгляд исподлобья на Мередит, но маска отвращения на лице девушки отразила его. Мередит не подозревала о существах, Кит тоже. Лишь Минога знала все, потому что уже была в другом мире, точно говорю, Минога сделала шаг туда. Его бедное сердце заходилось и сжималось от боли, потому что он никогда не сможет последовать за ней. Но оно трепетало и от любви к чудесной Миноге, которая смогла познать такую свободу. Ее голова все больше отклонялась назад, темные распахнутые глаза сияли, губы тронула легкая улыбка. Вот что произошло: именно тогда, понял Гути, Минога превратилась в Жаворонка, как и говорил Мэллон. Она взлетала, она пела, но он не мог ее слышать, настолько земным и несовершенным был его слух.
Зато он услышал какой-то утробный звук — его издал готовый вот-вот заговорить Мэллон. Это был великий миг. Волнующий. Пьянящий, ошеломляющий. Как невидимый сполох молнии, мощный, но неслышный раскат грома. Спенсер Мэллон вздохнул, и воздух изменился. Мэллон стоял на своем месте, со свечой в поднятой руке, с закрытыми глазами, красиво очерченный рот едва начал приоткрываться, чтобы произнести священные слова, — как вдруг воздух уплотнился и обернулся вокруг них. Вокруг Гути Блая точно. Как ткань, как простыня, мягкая, скользкая, прохладная на ощупь. А поскольку это был всего лишь воздух, вещества и существа продолжали двигаться в нем, хотя и с некоторым усилием.
Окружив ребят, темные силуэты скользили с той стороны отрезавшей их оболочки. Спенсер вздохнул еще глубже и задрожал, наполненный силой. Мир вокруг потемнел, и маленький Гути начал понимать: что-то затаилось, поджидает их — исключительно враждебное. Стоило ему отметить смутное присутствие существ, притаившихся в засаде, как он начал ощущать горячее, невыносимое зловоние. Острая вонь плыла к нему, вкручивалась в ноздри, набивалась в пазухи носа, больно жаля, и кисло соскальзывала в глотку.
А Мэллон пел. Может, более верное слово — читал нараспев. Оперенные музыкой, слова вылетали и взрывались в атмосфере — Гути так и не удалось уловить перехода от неистовой тишины к медно-трубному триумфу: он чувствовал, будто секунда или две вырезаны из фильма его жизни. А потом они прорвались.
Удалось лишь мельком увидеть их — рыжего гиганта с мечом, огромную свинью, старика со старухой, пьяного короля из жидких зеркал. От ужаса он закрыл глаза. От страха за Миногу и Мэллона снова открыл. Не мог он сунуть голову в песок, когда эти двое в опасности.
* * *
Казалось, будто все — кроме Миноги — провалились в ад. И хотя уже настала ночь, низко над землей вновь зависло солнце, неправдоподобно огромное и красное.
На темном склоне футах в десяти справа от нарисованного круга показывалось и тотчас исчезало что-то неясное, темное и пугающее. Над ним кружили мухи, привлеченные невыносимой вонью козлов, свиней, нечистот, смерти — всем сразу и ничем конкретно: вонью полной пустоты, полного отсутствия. Вонючее создание не хотело, чтобы его заметили. В отличие от ужасных демонов, скакавших вокруг него — эти-то словно требовали внимания, — извивающаяся, мерцающая тварь старалась скрыться из виду. Она делает свое дело, когда невидима, понял Гути. Существо создано какой-то зловещей силой, чтобы ускользать из поля зрения человека.
Когда это понимание пришло к нему, Гути открылось другое, много-много хуже, и пригвоздило к месту, словно сверхъестественная рука повернула кран и вся кровь вытекла из тела. Гути застыл в противостоянии с абсолютной пустотой, в которой любое действие, слово, чувство — мощное или утонченное — не имели значения. Все уничтожил внезапный удар хвоста этого существа, если у него был хвост; движение его глаз, проникновение сквозь сопротивляющийся воздух его нечестивой силы. Все было уничтожено, размолото и превращено в соль, в дерьмо.
У Гути подкосились ноги, и он, сдаваясь, рухнул на колени, а демоническая тварь судорожно дернулась и исчезла. Кружащие мухи и приближающаяся полоса примятой травы подсказали Гути, куда направлялось это ужасное непотребство. Как и огромное солнце, существо действовало как бы само по себе. Гути чувствовал, что не сможет даже двинуться, не сможет перевести ни слова из триумфальной латыни, срывавшейся с губ Мэллона. Демон полудня, Полуденный демон — вот кого напоминало чудовище, — скользнул еще на два фута ближе. Никто, кроме него и Миноги, не видел этого.
У меня осталось несколько секунд, подумал Гути. С другой стороны от Спенсера Мэллона, которого, как понял Гути, он сейчас потеряет из-за простой уловки смерти, нет, не смерти — стирания, надменные, порочные соседи поддались своим стремлениям. Мерзкий Кит Хейвард бежал к Миноге. Глаза его превратились в черные камни, руки вытянуты вперед, как клешни. Бретт Милстрэп, все еще делая вид, будто воспринимает происходящее как легкий абсурд, умудрился оторвать край ткани сумасшедшего мира. Гути мельком увидел бездонную черноту и одинокий луч неприятного, неживого света.
Гигантская сфера ночного солнца, окрасившись желтым, потом красным и снова желтым — так, догадался Гути, проявлялось ее нечеловеческое сознание, — качнулась в небесных глубинах и придвинулась ближе к лугу.
В последнюю секунду жизни Говарда Блая, одновременно с исчезновением Бретта Милстрэпа из нашего мира, Кит Хейвард столкнулся с невидимой тварью. Сквозь фонтан крови, взметнувшийся на месте безумца, Гути увидел пульсирующий, размером с луну шар, с грохотом мчащийся к нему, и понял, что это смертельно опасно. Он догадался, что сфера представляла собой не одно целое, а средоточие великого множества слов и предложений: раскаленных слов, кипящих предложений — многие и многие тысячи фраз, мечущиеся и извивающиеся, как чудовищные, бесконечно длинные, сцепившиеся змеи. И он знал их все: они хранились у него в памяти.
Ему никогда не удалось бы описать начавшуюся суматоху. Когда солнце из кипящих фраз врезалось в него, он растворился в нем и исчез из этого мира. Он покинул свое уничтоженное тело и вплелся в уютную последовательность «подлежащее-сказуемое-дополнение»; а оттуда — в цепочку разрозненных предложений, укрывших его в гудящем рое точек с запятыми. Он сделался индейцем в огромном лесу, и звали его Ункас. Скучающие и безразличные чиновники под личинами собак на задних лапах в старомодных одеждах наполовину тащили, наполовину провожали, поддерживая, его в унылую комнату с единственным высоким окном, где бросили на тонкий соломенный тюфяк, раскатанный вдоль дальней стены. Кто-то, он не разглядел, принес ему суп. Кто-то невидимый так напугал его, что он обмочился. Несколько сложных предложений подхватили его, затащили в зиму и швырнули на заднее сиденье пикапа, за которым гнались волки. Он сказал: «Мне не нужно лекарство», его голос дрожал сильнее, чем прежде. Из испанского форелевого ручья выпрыгнула рыбка и шлепнулась в плетенную из камыша корзину. Свирепого вида женщина в длинном черном вечернем платье стремительно метнулась к нему от огромного распахнутого окна, за которым просматривалось горбатящееся скалами корнуоллское побережье. Не изволит ли он прыгнуть? Спенсер Мэллон разбил его сердце навеки своим бегством — даже не оглянулся, не сказал ни слова! — в клубящееся желто-оранжевое облако, вонявшее мертвечиной, нечистотами и вечностью. Женщина с грязным лицом кастрировала визжащего поросенка и швырнула в него отрезанными гениталиями. Кролик сдох. Щенок сдох. Император тоже. Он был влюблен в сиделку-итальянку и после ее смерти побрел домой под дождем. Книжная полка упала на неприятного бедняка и убила его. Человек в униформе швырнул очередной том в погребальный костер из горящих книг. Рыдая, Гути Блай вновь обмочил штаны и пополз незнамо куда под внимательными взглядами недособак, собак-пугал и собак-вешалок.