– Ну а те, что стали дальше, тоже эсэсовцы?

– Не знаю… Знаю, что из Франции пришли мотострелки – наши шоферы выменивали у них сало на коньяк. Штаб у них в Радове, а части в лесах вокруг. Я тянул связь…

– Правильно… эсэсовцы левее.

– Наоборот.

– Ну да… Это если смотреть из тыла. Если же отсюда, то эсэсовцы правее и впереди Радова, а мотострелки в центре.

– Так.

– А танкисты левее и чуть сзади. Колонные пути пробивали?

– Не знаю…

– А знаешь, что было сегодня ночью?

– Говорили, что опять попалась русская разведка. Я спал…

– К сожалению, попалась… Впрочем, так дуракам и нужно: нельзя трижды лазить в одно и то же место. – Курт недоверчиво посмотрел на Андрея. Матюхин усмехнулся: – Неужели ты настолько глуп, чтобы не понять: у нас, как и у вас, разведкой занимаются не только войска… – Андрей презрительно покривился: – Эти, ночные, из войсковой разведки. Как их засекают, не слышал?

– Нет… Там, за дубравой, часто проезжают легковые машины…

– К болоту?

– Да. Наши сейчас собирают имущество, будут передвигаться правее…

– Как правее? Если смотреть отсюда?

– Да. К югу. Батальон с болота снимают. Наверное, туда выйдут мотострелки. Они там все время шныряют. Ребята говорили, что эсэсовцы тоже околачиваются там.

Матюхин на мгновение задумался, нарушив непринужденный тон и темп допроса. Потом совладал с собой, но отметил озабоченно:

– Ты прав… Удар они нанесут именно через заболоченную пойму – она подсохла. Все сходится. Неясно одно… У нас есть сведения, что кроме эсэсовцев и мотострелков сюда подошли еще какие-то не то танкисты, не то самоходчики – сведения поступили от партизан, а они не рассмотрели. Мы же их не нашли… Ты ничего не знаешь?

– Точно – нет. Но, по-моему, к нам в дивизию пришли средства усиления – отдельный самоходный полк. И танкистам, которые нас поддерживали, пришло пополнение.

– Ага… Вот теперь все ясно. Где они стали?

– Самоходчики – не знаю. А танки, как и всегда, – в Горячей Буде.

– Спасибо. Ты нам здорово помог. Можно не тащиться в Горячую Буду. Это точно?

– Точно! Я сам там бывал и видел.

– Хорошо. Последнее… – Сзади Штильмайера, из глубины леса, донесся подвывающий звук автомобильного мотора. Сутоцкий обернулся на звук. Матюхин продолжил: – Последнее. Ты не знаешь номера мотострелковой дивизии?

– Нет… Впрочем… кажется, седьмая…

Шум мотора нарастал, и Матюхин коротко бросил Сутоцкому:

– Прикрой.

Штильмайер прислушался и вопросительно взглянул на Матюхина.

– Ну и что? – пожал тот плечами, – Подъедут – поговорим. Если потребуется, прикончим.

– Да, но…

– Послушай, Курт, подошел настоящий экзамен. Выйди, останови, спроси откуда и куда. А я постою послушаю. – Штильмайер сглотнул слюну и умоляюще посмотрел на Матюхина. – Не трусь! Объясни, что ты здесь потому, что все время рвут линию, и тебе это надоело. Вот и все.

Курт покорно кивнул и поднялся. Матюхин на четвереньках продвинулся за ствол березы и изготовил автомат. Открытая машина-тягач, которыми обычно противник таскал противотанковые орудия, с двумя ведущими осями, подминая деревца и ныряя на старых колдобинах, поравнялась со Штильмайером. Он вышел из-за кустов и поднял руку. Два сидящих позади автоматчика вскинули оружие.

– Простите, господин обер-лейтенант, это не ваши машины рвут линию? – спросил Курт.

– А что, разве у вас здесь линия? Что-то не видел…

– Нет, она не здесь, а у выхода на дорогу. Мне надоело чинить и получать замечания.

– Значит, нужно подвесить провод повыше, – ответил офицер, которого Матюхин так и не увидел, и скомандовал: – Поехали. – Мотор прибавил оборотов. Офицер раздраженно бросил: – Порядки! Берегут старую цивильную линию, как будто она кому-нибудь нужна, а боевые тянут черт те где…

Машина скрылась и, судя по короткому взрыву-перегазовке, взобралась на шоссе. Курт вернулся и вытер испарину со лба.

– Кто?

– Саперы. Если судить по свеженьким мундирам – из мотострелковой.

Матюхин вынул сигареты и зажигалку, подумал, предложил закурить и извинился:

– Прости, у тебя позаимствовал. Зажигалку возвращаю. Сигареты оставлю… Вот какая просьба: ты можешь отдать мне телефонный аппарат?

– Как же я?..

– Сам говоришь, будете передвигаться. В неразберихе всегда сопрешь другой. Да у вас наверняка есть запасные. А нам пригодится.

– Не думаю…

– Напрасно. Новые части не навели своих линий и не пользуются радио. Значит, они пользуются вашими линиями. Вот мы послушаем по дороге. И еще. Постарайся сдаться в плен. Сразу доложи, что работал на лейтенанта разведки Зюзина и Матюхина. Запомнил?

Курт с мягким, картавым австрийским акцентом повторил фамилии.

– Если будут придираться, стой на своем, требуй, чтобы доставили в разведку. Там расскажешь о нашей встрече. Если с пленом не получится, живи, как жил. Да, если придет кто-нибудь из наших и передаст привет от Зюзина или Матюхина, ничего не спрашивай, только выполняй. И не тревожься: часто беспокоить не будут. Да вот еще что. У тебя есть бумага?

– Должна быть…

– Доставай.

Курт стал шарить по карманам, вынул солдатскую книжку, письма, бумажник… Достал листок чистой бумаги, самописку и вопросительно посмотрел на Андрея.

– Пиши: «Расписка. Я, Курт-Мария Штильмайер, обязуюсь свято выполнять все приказы и распоряжения советского командования, направленные на благо моей порабощенной родины. И да поможет мне в этом Бог!» Подпись.

Штильмайер написал, расписался и протянул бумагу Матюхину. Андрей покачал головой:

– Ты неправильно расписался.

Курт побледнел:

– Я не понимаю.

– Посмотри сам… – Курт долго рассматривал свою подпись, потом едва заметно покраснел и поставил в конце фамилии точку. – Вот теперь все верно, – усмехнулся Андрей. – Кстати, точка в конце подписи, как свидетельствуют графологи, указывает на твердость характера, на умение доводить начатое дело до конца. Верно?

– Возможно.

– Все, – закончил Андрей, пряча расписку в карман. – Можешь идти.

Штильмайер вытянулся, козырнул, но Матюхин протянул ему руку, и Курт с опаской, почтительно пожал ее.

Сделав несколько шагов, обернулся. Матюхин уже скрылся за стволом березы. Курт прошел несколько шагов и опять обернулся – он все еще ждал выстрела в спину.

Но было тихо. Пели птицы, и поднимающееся солнце ощутимо припекало.

Штильмайер поправил пилотку, вышел на дорогу и с облегчением перекрестился, в душе оправдывая себя, смиряясь с происшедшим и радуясь, что остался жив. Потом подумал, вспомнил о Карле, о семье и решил: «В конце концов, я сделал это не столько ради себя, сколько ради родины. Если ее мог продать Шикельгрубер[1], то я должен сделать для нее добро».

Он почувствовал себя крепким и умным, выпрямился, осмотрелся. Дорогу перечеркивали следы машин. Курт вспомнил обер-лейтенанта-сапера, все, что с ним произошло, и представил, что произойдет, если русские разведчики будут убиты или, еще хуже, попадутся живыми. У него перехватило дыхание: ведь он теперь связан с ними, связан жизнью и смертью. Он остановился, молитвенно, как истый католик, сложил ладони на груди и склонил сухую, лысеющую голову.

– Господи! – проникновенно произнес он. – Господи! Спаси их и сохрани!

Старший по смене виновато ответил:

– Молчат.

Майор Лебедев горестно, уже не играя, а искренне вздохнул и сказал свое обычное «Плохо…»

Полковник тоже вздохнул:

– Надо идти докладывать.

– Хорошо, – кивнул майор, повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился и сдавленно произнес: – Товарищ полковник… в случае чего… чтобы семья…

– Прекратить! – резко взорвался полковник, и от этого жесткого командирского взрыва майору стало легче. – Получим, что заслужили… Только ведь и мы люди. Разберутся. – Голос полковника сник. – В конце концов, не первый год без страха и упрека… И вообще… не беспокойся.