– Come, come, we’ll take care of that later [15] .

Розен весь дрожал, а Ниман отделался небольшой ссадиной на лице. Бергер взял Розена под руку.

– Пойдем. Ты слишком слаб для этого.

По лицу Розена потекли слезы. Зульцбахер подхватил его под руку с другой стороны.

– Они его приговорят, Розен. Он за все ответит.

– Убивать! Убивать таких надо! Иначе все без толку! Иначе их не изведешь!

Они его оттащили. Американец отдал лопату Бухеру. Они пошли дальше.

– Чудно! – немного погодя сказал Лебенталь. – А ведь это ты всегда был против мести…

– Оставь его, Лео.– Да кто его трогает?

* * *

Каждый день все новые заключенные покидали лагерь. Тех, кого пригнали на работы из других стран, если они были здоровы и могли ходить, отправляли группами. Часть поляков остались. Они не хотели в русскую оккупационную зону. В Малом лагере почти все были еще слишком истощены, за ними требовался уход. А многие не знали, куда податься. Родственников либо уже нет, либо раскидало по свету; имущество разграблено; родные места разорены. Они свободны – но что им делать с этой свободой? Они оставались в лагере. Денег не было. Они помогали выгребать грязь из бараков. Им обеспечивали еду и ночлег. Они ждали. Сбивались в компании.

Это были люди, твердо знавшие: их нигде никто и ничто не ждет. Но были и такие, кто все еще не мог в это поверить. Эти отправлялись на поиски. Каждый день можно было видеть, как они уходят вниз по дороге с лагерным пропуском и справкой военной комендатуры в руках, чтобы получить по этим бумагам продовольственные карточки, и с двумя-тремя ненадежными адресами в сердце.

Многое теперь стало по-другому. Надежда на освобождение сама по себе казалась столь невероятной, что еще дальше, за эту надежду, никто и не заглядывал. А теперь освобождение вдруг пришло, но за ним открывались не райские кущи с чудесами, счастливыми встречами и волшебством обретения былой любви и прежних, безбедных лет; нет, за ним тянулся мусорный шлейф одиночества, горьких воспоминаний, неприкаянности, а впереди раскинулась пустыня, на краю которой, возможно, брезжила полоска надежды. Они уходили вниз, под гору, унося с собою названия немногих мест, других концлагерей, имена нескольких людей и некое смутное «быть может» – это все, на что они надеялись. Надеялись найти хотя бы одного, хорошо, если двух; найти всех – о таком не осмеливались даже мечтать.

– Лучше уйти как можно скорей, – рассуждал Зульцбахер. – Все равно ничего ведь не изменится, а чем дольше остаешься, тем труднее будет уйти. Не успеем оглянуться, как окажемся в новом лагере – для бедолаг, которым некуда податься.

– А не боишься, что сил не хватит?

– Так я прибавил пять кило.

– Этого мало.

– А я не буду перенапрягаться.

– И куда же ты собрался? – спросил Лебенталь.

– В Дюссельдорф. Буду жену искать.

– А как ты доберешься-то до Дюссельдорфа? Поезда туда ходят?

Зульцбахер пожал плечами.

– Не знаю. Но тут еще двое есть, им в те же края. В Золинген и в Дуйсбург. Будем вместе держаться.

– Ты давно их знаешь?

– Да нет. Но все-таки не один, так куда лучше.

– Что верно, то верно.

– Вот и я так думаю.

Он пожал руки остающимся.

– Еда у тебя есть? – спросил Лебенталь.

– На двое суток. А потом можно обращаться к американским властям. Ничего, не пропадем.

И вместе с двумя лагерниками, которым надо было в Золинген и Дуйсбург, он ушел вниз по дороге. Один раз обернулся, помахал, но больше не оглядывался.

– Он прав, – заявил Лебенталь. – Я тоже ухожу. Сегодня уже заночую в городе. Потолковать надо с одним человеком, он ко мне в партнеры просится. Хотим открыть с ним магазин. Деньги его, опыт мой.

– Хорошо, Лео.

Лебенталь вынул из кармана пачку американских сигарет и угостил всех по кругу.

– Магазин солидный будет, – объяснял он. – Американские сигареты. Как после той войны. Сейчас главное – не теряться. – Он посмотрел на пеструю упаковку у себя в руке. – Говорю вам, это надежнее любых денег.

Бергер улыбнулся.

– Ну, Лео, – сказал он. – С тобой все в ажуре.

Лебенталь кинул на него недоверчивый взгляд.

– По-моему, я никогда не утверждал, что я идеалист.

– Да не обижайся ты! Я же без всякой задней мысли! Сколько раз мы только благодаря тебе выкарабкивались.

Лебенталь полыценно улыбнулся.

– Стараемся, как можем. Деловой человек с практической хваткой всегда пригодится. Так что – если что – обращайтесь: чем могу – помогу. Как, кстати, у тебя, Бухер? Остаешься тут?

– Нет. Просто жду, пока Рут немного окрепнет.

– Хорошо. – Лебенталь извлек из кармана американскую авторучку и что-то написал на листке. – Вот мой адрес в городе. На случай, если…

– Откуда у тебя такая ручка? – спросил Бергер.

– Выменял. Американцы же помешаны на лагерных сувенирах.

– Да ну?

– Они коллекционируют. Самые разные вещи. Все. Пистолеты, ножи, номерки, хлысты, флаги – это очень хороший бизнес. Я так и предполагал. Заранее запасся.

– Лео! – сказал Бергер. – Какое счастье, что ты есть!

Лебенталь, нисколько не удивленный, кивнул.

– Ты пока что остаешься?

– Да, остаюсь.

– Значит, будем видеться. Ночевать я буду в городе, ну а на кормежку сюда приходить.

– Я так и думал.

– Ясное дело. Сигареты у тебя есть еще?

– Нет.

– Вот. – Лебенталь вытащил из каждого кармана по нераспечатанной пачке и протянул Бергеру и Бухеру.

– А что у тебя еще есть? – спросил Бухер.

– Консервы. – Лебенталь взглянул на часы. – Ну, мне пора.

Он извлек из-под кровати новый американский плащ и надел его. Тут уж никто ничего не сказал. Если бы Лебенталя ждал у ворот лагеря персональный автомобиль, их бы и это не удивило.

– Адрес не потеряйте, – сказал он, обращаясь больше к Бухеру. – Обидно будет, если не увидимся.– Не потеряем.

– Мы уходим вместе, – сказал Агасфер. – Карел и я.

Они стояли перед Бергером.

– Остались бы на несколько недель, – сказал тот. – Вы же еще не совсем окрепли.

– Нет, хотим уйти.

– Вы хоть знаете куда?

– Нет.

– Зачем тогда уходите?

Агасфер сделал неопределенный жест.

– Мы достаточно долго тут пробыли.

На нем был старомодный черно-серый плащ-крылатка с длинной, почти до пояса, кокеткой на спине. Плащ раздобыл ему Лебенталь, уже вовсю развернувший торговлю. Прежде плащ принадлежал профессору гимназии, погибшему при последней бомбежке. Карел был одет в комбинезон, перешитый из разных частей американского обмундирования.

– Карелу надо идти, – пояснил Агасфер.

К ним подошел Бухер. Изучающе глянул на комбинезон Карела.

– А это еще откуда?

– Американцы его усыновили. Он у них теперь сын полка. Того самого, что первым сюда вошел. Прислали джип, чтобы его забрать. Я тоже проедусь.

– Тебя они тоже усыновили?

– Нет. Мне просто по пути.

– А потом?

– Потом? – Агасфер окинул взглядом долину. Его накидка трепетала на ветру. – Столько еще лагерей, где у меня были знакомые…

Бергер посмотрел на него. «А Лебенталь правильно его одел, – подумал он. – Он в этом плаще, как паломник. И пойдет паломничать из лагеря в лагерь. От могилы к могиле, хотя кому из лагерников выпала роскошь иметь могилу? Тогда что он собирается искать?»

– Знаешь, – вымолвил Агасфер, – иногда ведь встречаешь людей бог весть где, прямо на дороге.

– Да, старик.

Они смотрели, как уходит эта пара: стар и млад.

– Странно, что мы все так вот разойдемся, – сказал Бухер.

– Ты тоже скоро уходишь?

– Да. Но нам нельзя просто так потерять друг друга.

– Почему же, – проронил Бухер. – Можно.

– Нам обязательно надо встретиться. После всего, что было здесь. Когда-нибудь.

– Нет.

Бухер поднял на него глаза.– Нет, – повторил Бергер. – Забывать нам, конечно, об этом не надо. Но и культ из этого создавать тоже ни к чему. Иначе мы навсегда останемся здесь, в тени этих проклятых вышек.