– Бог мой, ведь я оперировал, – произнес он и уставился на ассистента.

– Конечно, – ответил тот. – А то нет.

– Я оперировал, – повторил Бергер.

– Конечно, оперировал. Сперва только перевязывал да йодом мазюкал, а потом как пошел кромсать! За это время в тебя два укола вогнали и четыре чашки какао. Думаю, они тебе не повредят при такой-то нагрузке.

– Какао?

– Ну да. У этих сволочей чего тут только нет! Какао, масло и еще много всего!

– Оперировал! Я в самом деле оперировал, – шептал Бергер.

– Да еще как! В жизни не поверил бы, если бы своими глазами не видел. Это при твоем-то хилом весе! Но теперь тебе и вправду надо на боковую, хотя бы на несколько часов. Будешь спать в настоящей кровати! В кровати шарфюрера! Красота, скажу я тебе! Пошли.

– А я думал…

– Что?– Я думал, уже не смогу. – Бергер смотрел на свои руки. Повернул их ладонями вверх, вниз, потом уронил. – Да, – сказал он. – Спать.

* * *

День был пасмурный. Волнение нарастало. Бараки гудели, как растревоженные ульи. Это было странное время неопределенности, час межеумочной, неполной свободы, где вместе теснились надежды, слухи и темный, затаенный страх. В любую минуту еще могли нагрянуть команды СС или добровольная дружина гитлерюгенда. Правда, заключенным раздали найденное в арсенале оружие, но против нескольких хорошо обученных и вооруженных рот лагерю трудно было устоять, особенно если бы в дело пошла еще и артиллерия.

Мертвых перетащили к крематорию. Других возможностей не было, так что пришлось сложить их там штабелями, как дрова. Госпиталь был переполнен.

Вскоре после обеда в небе появился самолет. Он вынырнул из низких, насупленных облаков прямо за городом.

Среди заключенных поднялся переполох.

– На плац-линейку! Бегите туда, кто может!

Еще два самолета пробили облачность. Они дружно заложили вираж и устремились вслед за первым.

Моторы гудели. Тысячи лиц, не отрываясь, смотрели в небо.

Самолеты приближались быстро. Старейшины однако успели собрать часть людей из Рабочего лагеря на плацу. Там они построили их в две длинные колонны, образовав огромный крест. Левинский раздобыл где-то в казарме простыни, и на концах креста поставили по четверо арестантов с этими простынями и велели махать.

Самолеты уже были над лагерем. Они облетали его по кругу, спускаясь все ниже и ниже.

– Смотрите! – закричал кто-то. – Крылья! Опять!

Арестанты с простынями старались вовсю. Остальные махали руками. Почти все кричали, словно надеясь перекрыть рев моторов. Многие посрывали с себя робы и размахивали ими. Самолеты еще раз низко-низко прошли над лагерем. Их крылья снова качнулись. И исчезли вдали.

Толпа стала расходиться. Многие то и дело поглядывали в небо.

– Сало, – проговорил кто-то. – После той войны какие были от американцев посылки с салом!

И тут вдруг все увидели, как далеко внизу, по дороге, приземистый и грозный, пылит первый американский танк.

XXV

Сад весь серебрился в лунном сиянии. Благоухали фиалки. Фруктовые деревья вдоль южной стены, казалось, усеяны несметным полчищем белых и розовых мотыльков.

Альфред шел впереди. За ним следовали трое. Все двигались очень тихо. Альфред показал на скотный двор. Трое американцев деловито и безмолвно разобрались по своим местам.

Альфред толкнул дверь.

– Нойбауэр! – сказал он. – Выходите!

В ответ из темноты донеслось что-то вроде хрюканья.

– Что? Кто? Кто там?

– Выходите!

– Что? Альфред? Это ты, Альфред?

– Да.

Нойбауэр опять хрюьснул.

– Вот, черт! Совсем заспался! Дурацкие сны. – Он откашлялся. – Снится, понимаешь, всякая дрянь. Это ты, что ли, кричал мне выйти?

Один из солдат бесшумно возник рядом с Альфредом. Вспыхнул карманный фонарик.

– Руки вверх! Выходите!

В желтоватом кружке света выхватилась из темноты раскладушка, на которой, полуодетый и сонный, сидел Нойбауэр. Часто моргая опухшими глазками, он слепо таращился на яркий электрический лучик.

– Что? – спросил он заплывшим голосом. – В чем дело? Кто вы такие?

– Руки вверх! – повторил американец. – Ваша фамилия Нойбауэр?

Нойбауэр слегка приподнял руки и кивнул.

– Вы комендант концлагеря Меллерн?

Нойбауэр снова кивнул.

– Выходите!

Только тут Нойбауэр увидел направленное прямо на него темное жерло автомата. Он вскочил и так резко вскинул руки, что костяшками пальцев ударился о низкий потолок сарая.

– Я не одет.

– Выйти, я сказал!

Нойбауэр нерешительно приблизился. Он был в рубашке, брюках и сапогах. Он стоял перед ними, тусклый, понурый, заспанный. Один из солдат быстро его ощупал. Другой обыскивал сарай.

Нойбауэр посмотрел на Альфреда.

– Это ты их привел?

– Да.

– Иуда!

– Вы не Христос, Нойбауэр, – с расстановкой сказал Альфред. – А я не нацист.

Американец, что осматривал сарай, вернулся. Он покачал головой.

– Вперед! – приказал тот, что говорил по-немецки. Это был капрал.

– Можно мне хоть китель надеть? – спросил Нойбауэр. – Он там, в сарае висит. За крольчатником.

Капрал заколебался. Но потом сам пошел в сарай и вскоре вернулся с пиджаком от штатского костюма.

– Не этот, прошу вас, – взмолился Нойбауэр. – Ведь я солдат. Мой форменный китель, пожалуйста.

– Вы не солдат.

Нойбауэр ошарашенно заморгал.

– Но это моя партийная форма.

Капрал снова прошел в сарай и принес китель. Он ощупал его и протянул Нойбауэру. Тот надел его, застегнулся, расправил плечи и доложил:

– Оберштурмбанфюрер Нойбауэр. К вашим услугам.

– Ладно-ладно. Вперед!

Они пошли через сад. Только тут Нойбауэр заметил, что застегнулся не на те пуговицы. Пришлось снова расстегнуть китель и привести его в надлежащий вид. В последние дни что-то все идет вкривь и вкось. Вебер, предатель, своим поджогом хотел подложить ему свинью. Но он действовал самовольно, это легко доказать. Нойбауэра в тот вечер вообще не было в лагере. Он обо всем по телефону узнал. И все-таки чертовски неприятная история, и как раз сейчас. А потом Альфред, еще один предатель. Просто не приехал. Оставил Нойбауэра без машины, когда тот в последнюю минуту надумал бежать. Войска уже отступили, не в леса же уходить, в самом деле? Вот он и спрятался у себя в саду. Думал, уж тут-то никто его искать не будет. Успел даже наскоро сбрить гитлеровские усики-щеточку. Альфред, подлец!

– Садитесь сюда! – распорядился капрал, указывая на сиденье.

Нойбауэр забрался в машину. «Очевидно, это то, что у них называется джипом», – мелькнуло у него. Нет, не скажешь, что они нелюбезны. Скорее, корректны. Один, наверно, американский немец. Что-то он слышал про немецких собратьев за рубежом. Есть даже вроде какой-то союз.

– А вы хорошо говорите по-немецки, – осторожно начал он.

– Еще бы, – холодно отозвался капрал. – Я из Франкфурта.

– Ах, вот как… – проронил Нойбауэр. Нет, похоже, сегодня и впрямь чертовски неудачный день. Еще и кроликов украли. Он как зашел, сразу увидел: все клетки настежь. Дурное предзнаменование. Уже, наверно, какая-нибудь шпана на костре жарит.

Ворота лагеря стояли нараспашку. С бараков свисали самодельные, наспех сшитые флаги. Большой репродуктор передавал объявления. Один из грузовиков уже вернулся, нагруженный бидонами с молоком. На улицах и дорожках кишмя кишели заключенные.

Джип, в котором доставили Нойбауэра, остановился у комендатуры. Около крыльца стоял американский полковник в окружении нескольких офицеров и отдавал указания. Нойбауэр вылез, одернул китель и подошел:

– Оберштурмбанфюрер Нойбауэр. Прибыл в ваше распоряжение.

Он взял под козырек, по-фашистски салютовать не стал. Полковник взглянул на капрала. Тот перевел.

– Is this the son of a bitch? [12] – спросил полковник.

– Yes, Sir [13] .

– Put him to work over there. Shoot him, if he makes a false move [14] .