– Это дешевая ирония. Ты прекрасно знаешь: без принуждения нельзя. Вначале, для защиты нового общества, оно необходимо. Позднее оно уже не понадобится.

– Понадобится, – возразил пятьсот девятый. – Никакая тирания не может обойтись без принуждения. И с каждым годом его нужно ей не меньше, а больше. Такова участь всякой тирании. И в этом ее неизбежный конец. Да вот – сам можешь видеть.

– Нет. Нацисты совершили коренную ошибку, когда начали войну, которая им не по силам.

– Да не ошибка это! Неизбежность! Они просто не могли иначе. Если бы они вздумали разоружаться и поддерживать мир, они бы давно обанкротились. И с вами будет то же самое.

– Мы свои войны выиграем. Мы ведем их иначе. Внутри страны.

– Да, внутри страны и против страны. Вам, пожалуй, стоит сохранить этот лагерь. И сразу же его заполнить.

– И заполним, – сказал Вернер совершенно серьезно. – Почему ты не переходишь к нам? – повторил он снова.

– Да вот как раз поэтому! Если там, на воле, ты придешь к власти, ты прикажешь меня ликвидировать. А я тебя нет. Вот тебе и все объяснение.

Седой доходяга рядом с ними хрипел теперь с большими промежутками. Вошел Зульцбахер.

– Они говорят, завтра с утра немецкие бомбардировщики будут бомбить лагерь. Все сравняют с землей.– Еще одна параша, – твердо заявил Вернер. – Скорей бы уж стемнело, что ли. Мне к своим надо.

Бухер опять смотрел на белый домик, что приютился на склоне холма. Он нежился в косых лучах солнца между деревьями и, похоже, все еще был невредим. Деревья в саду слегка подернулись светлой бело-розовой дымкой – это вишня распускала первые бутоны.

– Ну теперь-то ты веришь? – допытывался он. – Ты же слышишь их пушки? Они с каждым часом все ближе. Мы выберемся.

Бухер снова посмотрел на белый домишко. Для него это было как талисман: покуда домик цел, все будет хорошо. Они с Рут выживут, они будут спасены.

– Да. – Рут сидела на корточках у самой колючей проволоки. – А куда мы пойдем, когда отсюда выберемся?

– Куда глаза глядят. Лишь бы подальше.

– Но куда?

– Куда-нибудь. Может, мой отец еще жив.

Бухер и сам в это не верил, но и о смерти отца у него тоже не было известий. Пятьсот девятый об этом знал, но Бухеру не говорил.

– А у меня никого больше не осталось, – сказала Рут. – Я сама видела, как моих в газовые камеры отправили.

– Может, это был только этап. Может, их куда-нибудь еще отвезли и оставили в живых. Тебя ведь вот оставили в живых.

– Да, – отозвалась Рут. – Меня оставили в живых.

– У нас в Мюнстере свой домишко был. Может, еще и стоит. У нас его, правда, отняли. Но если он еще цел, нам его, может быть, вернут. Мы бы тогда туда поехали и там поселились.

Рут Холланд ничего на это не ответила. Бухер взглянул на нее и увидел, что она плачет. Он почти никогда не видел, чтобы она плакала, и решил, что это она из-за родных. Но, с другой стороны, смерть была в лагере настолько будничным событием, что столь бурное изъявление скорби по давно умершим показалось ему чрезмерным.

– Нам нельзя думать о прошлом, Рут, – сказал он с легким налетом нетерпения в голосе. – Иначе как мы тогда вообще сможем жить?

– Я и не думаю о прошлом.

– Что же ты тогда плачешь?

Рут Холланд кулачками отерла с глаз слезы.

– Хочешь знать, почему меня не отправили в газовую камеру? – спросила вдруг она.

Бухер смутно почувствовал, что сейчас откроется такое, о чем ему лучше бы не знать вовсе.

– Ты не обязана мне об этом говорить, – сказал он поспешно. – Но можешь и сказать, если хочешь. Все равно это ничего не меняет.

– Это кое-что меняет. Мне было семнадцать. И я тогда еще не была такая страшная, как сейчас. Именно поэтому меня и оставили в живых.

– Да, – сказал Бухер, все еще ничего не понимая.

Он посмотрел на нее. Впервые он вдруг заметил, что глаза у нее серые и какие-то очень чистые, прозрачные. Прежде он никогда такого взгляда не видал у нее.

– Ты не понимаешь, что это значит? – спросила она.

– Нет.

– Меня оставили в живых, потому что им были нужны женщины. Молодые женщины, для солдатни. И для украинцев тоже, которые вместе с немцами сражались. Теперь понял?

Бухер сидел, словно оглушенный. Рут не сводила с него глаз.

– И они с тобой это делали? – спросил он наконец. Он не смотрел на нее.

– Да. Они со мной это делали. – Она больше не плакала.

– Это неправда.

– Это правда.

– Я не о том. Я о том, что ты же этого не хотела.

Из горла у нее исторгся горький смешок.

– Тут нет разницы.

Теперь Бухер поднял на нее глаза. Казалось, в лице ее погасло всякое выражение, но именно поэтому оно превратилось в такую маску боли, что он внезапно почувствовал и понял то, что прежде только услышал: она сказала правду. И он почувствовал, что правда эта когтями раздирает ему нутро, но он пока что не хотел ее признавать, в эту первую секунду он хотел лишь одного: чтобы в этом лице не было такой муки.

– Это неправда, – сказал он. – Ты этого не хотела. Тебя там не было. Ты этого не делала.

Ее взгляд вернулся из пустоты.

– Это правда. И этого нельзя забыть.

– Никому из нас не дано знать, что можно забыть, а что нельзя. Мы многое должны забыть. И многим. Иначе лучше сразу остаться тут и помереть. – Бухер повторил почти то же самое, что накануне вечером сказал ему пятьсот девятый. Сколько ж времени прошло? Годы! Он несколько раз сглотнул. – Главное, ты жива.

– Да, я жива. Двигаюсь, выговариваю слова, ем хлеб, который ты мне бросаешь. Но и то – другое – тоже живо. Живет! Понимаешь, живет!

Она сжала руками виски и повернулась к нему лицом. «Она смотрит на меня, – пронеслось в голове у Бухера. – Она снова на меня смотрит. Она уже не говорит куда-то в пустоту, уставившись на небо, на холм, на тот домик…»

– Ты жива, – повторил он. – Для меня этого достаточно.

Она уронила руки.

– Ты ребенок, – проронила она безутешно. – Какой же ты еще ребенок! Много ли ты знаешь?

– Я не ребенок. Кто побывал тут, тот не ребенок. Даже Карел, которому всего одиннадцать.

Она замотала головой.

– Я не о том. Это сейчас ты веришь тому, что говоришь. Только оно не удержится. Придет другое, вернется. У тебя и у меня. Воспоминания, потом, когда…

«Зачем она мне об этом сказала? – думал Бухер. – Не надо было ей мне об этом говорить. Я бы ничего не узнал, и этого бы просто не было…»

– Я не знаю, о чем ты, – сказал он. – Но я думаю, у нас все будет не по обычным правилам. Здесь, в лагере, есть люди, которые убивали других, потому что это было необходимо. – Он подумал при этом о Левинском. – И эти люди не считают себя убийцами, точно так же, как не считает себя убийцей солдат на передовой. Да они и не убийцы. Также и с нами. Все, что с нами случилось, нельзя измерить общей меркой.

– Ты будешь думать об этом совсем иначе, когда мы отсюда выйдем.

Она смотрела на него. Он вдруг понял, почему последние недели она такая понурая. Она боится, боится свободы.

– Рут, – сказал он, почувствовав, как горячая волна подкатывает к вискам. – Это все позади. Забудь. Тебя принуждали делать то, что тебе противно. В чем тут грех? Да ни в чем. Ты этого не делала. Сделать что-то можно, только когда сам этого хочешь. А у тебя ведь ничего не осталось, кроме отвращения.

– Меня рвало, – сказала она тихо. – После почти всегда рвало. В конце концов они меня обратно отправили. – Она все еще на него смотрела. – И вот что теперь тебе осталось! Седые волосы, рот почти без зубов, и вдобавок еще и шлюха.

От этого слова он вздрогнул и долго ничего не отвечал.

– Они всех нас унижали, – вымолвил он наконец. – Не только тебя. Всех. Всех, кто здесь, всех, кто в других лагерях. Тебя, надругавшись над твоим естеством, нас всех – попирая нашу гордость и даже больше, чем гордость, пытаясь истребить в нас все человеческое. Они вытаптывали и оплевывали все, они унижали нас так, что невозможно понять, как мы все это выдержали. Я в последнее время часто об этом думал. И с пятьсот девятым об этом говорил. Они столько причинили нам и мне тоже…