Пришел пятьсот девятый.

– А как же распоряжение насчет швейцарских франков, которое ты дал Хандке? – всполошился Бергер. – Вдруг его найдут среди его вещей? Ты представляешь, что будет, если оно попадет гестаповцам в лапы? Как же мы об этом не подумали!

– Подумали, – усмехнулся пятьсот девятый, вынимая конверт из кармана. – Левинский знал. И позаботился. Все пожитки Хандке он перетащил к себе. Есть там у них надежный десятник, он их и выкрал, как только Хандке прикончили.

– Отлично. Порви его! Левинский сегодня уйму всего успел. – Бергер вздохнул. – Надеюсь, хоть теперь мы наконец-то получим передышку.

– Как знать. Смотря кого назначат новым старостой.

Откуда ни возьмись над лагерем вдруг появилась стая ласточек. Они кружили долго, высоко, вычерчивая в небе размашистые спирали, потом стали спускаться все ниже, стремительно проносясь над польскими бараками. Их переливчатые синеватые крылья едва не чиркали по коньку крыши.

– Первый раз вижу птиц в лагере, – изумился Агасфер.

– Ищут, где гнезда свить, – пояснил Бухер.

– Здесь, что ли? – усмехнулся Лебенталь.

– Так ведь колоколен-то у них нет больше.

Дым над городом тем временем начал рассеиваться.

– И правда! – сказал Зульцбахер. – Ты погляди: последняя рухнула.

– Здесь? – Лебенталь, покачивая головой, следил за ласточками, которые с пронзительными ликующими криками кружили над бараком. – И ради этого они прилетают из Африки? Сюда?

– В городе им некуда деться, там ведь пожар.

Они посмотрели вниз, на город.

– Ну и зрелище! – прошептал Розен.

– Сейчас много городов вот так же горят, – изрек Агасфер. – Побольше и поважней этого. Вот там действительно зрелище.

– Несчастная Германия, – вздохнул кто-то неподалеку.

– Что?

– Несчастная Германия.– Бог ты мой! – воскликнул Лебенталь. – Нет, вы слыхали?

Потеплело. К вечеру барак узнал, что крематорий тоже пострадал от бомбежки. Рухнула одна из стен его каменной ограды, и виселица покосилась; но трубы продолжали дымить на полную мощность.

Небо снова заволокло. В воздухе повисла духота. Малый лагерь остался без ужина. В бараках воцарилась тишина. Кто мог выползти, лежал на улице. Казалось, удушливый воздух способен был насытить, словно пища. Облака, с каждым часом все гуще и тяжелей, напоминали тугие мешки, из которых вот-вот посыплется еда. Усталый Лебенталь вернулся с вечернего обхода. Он сообщил: четырем баракам в Рабочем лагере выдали ужин. Остальным ничего – якобы разрушены продовольственные склады. Проверки и шмона ни в одном бараке не было. Очевидно, эсэсовцы еще не обнаружили недостачи в арсенале.

Становилось все теплей. Город лежал внизу, окутанный странным, сернистым освещением. Солнце давно зашло, но облака все еще сочились этим желтоватым, мертвенным светом, который никак не хотел меркнуть.

– Гроза будет, – заметил Бергер. Весь бледный, он лежал рядом с пятьсот девятым.

– Хорошо бы.

Бергер посмотрел на товарища. Пот заливал ему глаза. Он очень медленно повернул голову, и внезапно изо рта у него хлынул поток крови. Кровь текла столь легко и буднично, что в первую секунду пятьсот девятый просто не поверил своим глазам. Потом вскочил:

– Бергер! Что с тобой? Бергер!

Бергер весь скорчился и лежал очень тихо.

– Ничего, – ответил он.

– Это что, легочное кровотечение?

– Нет.

– Что же тогда?

– Желудок.

– Желудок?

Бергер кивнул. Потом сплюнул кровь, которая еще оставалась во рту.

– Ничего страшного, – прошептал он.

– Как же, рассказывай. Что надо сделать? Скажи, что нам для тебя сделать?

– Ничего. Нужен покой. Дать полежать.

– Может, внести тебя в барак? Мы для тебя топчан расчистим. Пару-тройку других на улицу выбросим.

– Нет. Мне надо только спокойно полежать.

Пятьсот девятого охватило вдруг безысходное отчаяние. Он столько раз видел, как умирают люди, и почти столько же раз умирал сам, так что уж теперь-то, казалось бы, твердо уверился: ничья смерть не будет для него слишком сильным потрясением. Но сейчас от одной мысли он перепугался, как ребенок. У него было такое чувство, будто он теряет последнего и единственного друга в жизни. И тотчас же накатила безнадежность. Лицо Бергера, мокрое от пота, еще улыбалось ему, а пятьсот девятый уже видел его там, в подвале, на цементном полу, в стылой неподвижности.

– Ведь должна же, черт подери, хоть у кого-то быть еда! Или лекарство! Лебенталь!– Никакой еды, – прошептал Бергер. Он протестующе поднял руку и раскрыл глаза. – Ты уж поверь. Я скажу, если мне что понадобится. В свое время. Но не сейчас. Сейчас ничего. Поверь. Это только желудок. – И он снова закрыл глаза.

После свистка вечернего отбоя из барака вышел Левинский. Он подсел к пятьсот девятому.

– А почему, собственно, ты не в партии? – напрямик спросил он.

Пятьсот девятый смотрел на Бергера. Тот дышал размеренно и ровно.

– С какой стати ты вдруг именно сейчас решил это узнать? – ответил он вопросом на вопрос.

– Жалко просто. Хотелось, чтобы ты был одним из нас.

Пятьсот девятый знал, к чему клонит Левинский. В руководстве лагерного подполья коммунисты образовывали особенно твердое, энергичное и сплоченное звено. Это звено хоть и сотрудничало с другими подпольщиками, но никогда не доверяло им целиком и неизменно преследовало свои цели. И всегда первым делом защищало и продвигало своих людей.

– Ты вполне бы мог нам пригодиться, – наседал Левинский. – Кем ты раньше был? Ну, по профессии?

– Редактором, – ответил пятьсот девятый и сам удивился, насколько странно звучит здесь это слово.

– Редакторы нам как раз очень нужны!

Пятьсот девятый ничего не ответил. Он знал: спорить с коммунистом так же бесполезно, как и с нацистом.

– Ты, часом, не слыхал, кого нам пришлют старостой? – спросил он немного погодя.

– Да вроде одного из наших. Во всяком случае, кого-то из политических, это точно. У нас ведь тоже нового назначили. Он вообще наш человек.

– Значит, ты вернешься в свой барак?

– Через день-другой. Только староста тут ни при чем.

– Ты что, еще что-то слышал?

Левинский посмотрел на пятьсот девятого испытующе. Потом придвинулся ближе.

– Мы ожидаем захвата лагеря примерно через две недели.

– Что?

– Да. Через две недели.

– Ты имеешь в виду – освобождение?

– Освобождение и захват лагеря нашими людьми. Мы должны взять его в свои руки, когда эсэсовцы смоются.

– Кто это «мы»?

Левинский снова секунду поколебался.

– Будущее руководство лагеря, – сказал он затем. – Какое-то руководство ведь должно быть, вот мы его уже и организуем. А иначе будут только хаос и бестолковщина. Надо быть наготове, чтобы сразу включиться. Снабжение и обеспечение лагеря должно идти без перебоев, это самое главное. Снабжение, обеспечение, организация – здесь же тысячи людей, их нельзя так сразу взять и распустить.

– Здесь-то уж точно нельзя. Многие даже ходить не могут.

– И это тоже. Врачи, медикаменты, транспортировка, пополнение продовольствия, реквизиции в окрестных деревнях..

– И как же вы собираетесь со всем этим справиться?

– Нам помогут, конечно. Но организовать все должны мы сами. Кто бы нас ни освободил – англичане или американцы, но это будут боевые части, действующая армия. Им недосуг концлагерем управлять, у них совсем другие задачи. Управлять будем мы сами. С их помощью, конечно.

Пятьсот девятый хорошо видел голову Левинского на фоне облачного неба. Голова была мощная, округлая, словно литая.– Странно, – произнес он. – Как запросто мы рассчитываем на помощь неприятеля, верно?

– Я поспал, – сказал Бергер. – Я снова в порядке. Это был желудок, только и всего.

– Ты болен, и это не желудок, – возразил пятьсот девятый. – Никогда не слышал, чтобы при больном желудке кровью харкали.

Глаза Бергера вдруг широко раскрылись.

– Мне такой сон странный приснился. Отчетливый, совсем как наяву. Будто я оперирую. Свет яркий… – И он уставился в ночь.