Левинский шел вплотную рядом с Вернером. Он был возбужден.

– Куда ты хоть спрятал? – допытывался он, стараясь не шевелить губами.

Вернер двинул рукой, показывая, что спрятал находку под мышкой.

– А нашел кто?

– Мюнцер. На том же месте.

– И марка та же?

Вернер кивнул.

– Теперь у нас все части?

– Да. Мюнцер в лагере соберет.

– А я нашел целую пригоршню патронов. Не успел, правда, посмотреть, подходят или нет. Сразу прятать пришлось. Надеюсь, подойдут.

– Да уж не пропадут.

– Больше ничего не находили?

– Мюнцер. Детали от револьвера.

– В том же месте, что вчера?

– Да.

– Значит, кто-то их туда кладет?

– Конечно. Кто-то из вольных.

– Кто-то из рабочих.

– Да. Уже третий раз нам туда что-то подкладывают. Это не случайность.

– А не может это быть кто-то из наших, кто на оружейном завалы разбирает?

– Да нет. Их на то место не пускают. Мы бы знали. Это кто-то с воли.

Подпольная организация лагеря уже давно пыталась раздобыть оружие. Подпольщики готовились к решающей схватке с СС, и им хотелось выйти на бой все-таки не с голыми руками. Но установить связи с волей было почти невозможно, и только после бомбардировки лагерники из бригады, что работала на разборке руин, стали находить в определенных местах оружие и запчасти к нему. Всякий раз присыпанное щебнем, оно явно было подложено рабочими с тем, чтобы разбирающие завалы арестанты его нашли. Находки эти привели к тому, что в «каторжные» бригады стало проситься все больше добровольцев. Это были надежные, проверенные люди.

Колонна шла мимо луга, обнесенного оградой из колючей проволоки. Две бело-рыжие коровы стояли у самой ограды и задумчиво обнюхивали проволоку. Одна замычала. Ее добродушные глаза влажно поблескивали. Из лагерников почти никто даже не оглянулся – вид коровы мог пробудить только еще более свирепый голод.

– Как ты думаешь, сегодня перед отбоем досматривать будут?

– С чего вдруг? Вчера вон не досматривали. А ведь наша бригада тоже совсем рядом с оружейным цехом работала. Тех, кто в самом цехе не был, они обычно не обыскивают.

– С ними не угадаешь. Если эти игрушки придется выбрасывать…

Вернер посмотрел на небо. В нем смешались багрянец заката, золото и лазурь.

– Когда придем, будет уже довольно темно. Там и поглядим, что к чему. Ты хоть патроны как следует завернул?

– Да. В тряпку.

– Ну и хорошо. Чуть что, передашь их назад Гольдштейну. А тот дальше – Мюнцеру. Мюнцер – Реммеру. В случае чего кто-то из них выбросит. А если дело совсем худо и эсэсовцы нас оцепят, тогда роняй, но только в середине колонны. Ни в коем случае в сторону не бросай. Так они не заметят и не смогут никого конкретно заловить. Хорошо бы колонна с корчевки вместе с нами подошла. Там Мюллер и Людвиг, они в курсе. Если нас будут шмонать, они сделают вид, что не расслышали команду, и пройдут совсем рядом с нами – мы им все и перекинем.

Дорога заложила вираж и длинной, прямой лентой поползла к городу. Вдоль нее веселой чередой потянулись огородные участки, дощатые сарайчики. На участках, засучив рукава, трудились горожане. Но лишь очень немногие поднимали головы. Они давно привыкли к виду арестантов. В воздухе пахло свеже-вскопанной землей. Где-то неподалеку прокричал петух. На обочине то и дело попадались дорожные знаки и указатели: «внимание, крутой поворот», «до Хольцфельде двадцать семь километров».

– А что это там, впереди? – спросил вдруг Вернер. – Это что, корчевальная бригада уже, что ли?

Впереди на шоссе они увидели темную людскую массу. Но понять, что это за люди, на таком расстоянии было нельзя.

– Наверно, – отозвался Левинский. – Раньше нас кончили. Может, еще нагоним.

Он обернулся. Следом за ними ковылял Гольдштейн. Его поддерживали двое товарищей, которых он обхватил за плечи.

– Давайте-ка, – обратился к ним Левинский, – мы вас сменим. А потом, к лагерю поближе, вы его снова возьмете.

Он подхватил Гольдштейна с одной стороны, Вернер подоспел с другой.

– Вот чертово сердце, – пыхтел Гольдштейн. – Всего сорок лет, а сердце совсем никуда. Идиотизм.

– Тогда зачем пошел? – спросил Левинский. – Оставался бы в своей сапожной бригаде.

– Да хотелось поглядеть, как оно на воле. Свежим воздухом подышать. Глупость, конечно.

Вымученная улыбка скользнула по его серому, землистому лицу.

– Ничего, оклемаешься, – сказал Вернер. – Обопрись лучше как следует. Мы вполне можем тебя нести.

В небе уже померкли все краски, его затягивала сизая, мглистая пелена. С холмов наползали темно-синие тени.

– Послушайте, – зашептал Гольдштейн. – Рассуйте то, что вы там несете, мне в карманы. Если будет шмон, вас они точно обыщут и носилки тоже. А вот нас, доходяг, вряд ли. Тех, кто на ногах не стоит, чего шмонать? Так пропустят.

– Если начнут шмонать, то всех без разбора, – сказал Вернер.

– Нет, тех, кто совсем дошел, не будут. А нас много – и по пути вон еще несколько прибавилось. Суньте свое добро мне под рубашку.

Вернер и Левинский переглянулись.

– Ладно, Гольдштейн, брось. Как-нибудь пройдем.

– Да говорю же вам, давайте!

Оба не отвечали.

– Мне уже более или менее все равно, сцапают меня или нет. А для вас это важно.

– Ерунда.

– Поймите, это не имеет ничего общего с самопожертвованием и прочей патетической белибердой. – Гольдштейн через силу улыбался. – Так практичнее, вот и все. Мне все равно уже недолго осталось.

– Ближе к делу поглядим, – ответил Вернер. – Нам еще почти час топать. Перед самым лагерем вернешься в свою шеренгу. В случае чего передадим вещи тебе. А ты сразу же передашь еще дальше, Мюнцеру. Мюнцеру, понял?

– Да.

Навстречу им проехала женщина на велосипеде. Это была весьма толстая особа в очках. К рулю у нее была прикреплена большая картонная коробка. Она смотрела в сторону. Заключенных не замечала в упор.

Левинский поднял на нее глаза, потом пристальней посмотрел на дорогу.

– Знаете что, – сказал он. – А ведь там, впереди, вовсе не корчевальная бригада.

Черная, густая людская масса заметно приблизилась. Они не нагоняли ее – оказывается, они шли ей навстречу. Теперь уже было видно, что это длинная вереница людей, которые не маршируют в колонне, а бредут сами по себе.

– Новенькие, что ли? – недоумевал кто-то у Левинского за спиной. – Или этап пригнали?

– Да нет. При них же нет охраны. И идут они не к лагерю. Это вообще вольные.

– Вольняшки?

– А то сам не видишь. Смотри, они же в шляпах. И женщины с ними. И дети тоже. Вон детей сколько.

Теперь и вправду их было хорошо видно. Колонны быстро сближались.

– Принять вправо! – раздались команды эсэсовцев. – Вправо! Крайний ряд справа – в кювет! Живо!

Конвоиры принялись бегать вдоль колонны.

– Вправо! Быстро вправо, кому говорят! Встречную полосу освободить! Равнение в строю! Кто выйдет из строя, стреляю без предупреждения!

– Да это же разбомбленные, – затараторил вдруг Вернер жарким шепотом. – Люди из города. Беженцы!

– Беженцы?

– Беженцы! – повторил Вернер.

– По-моему, ты прав. – Левинский прищурил глаза. – Это действительно беженцы. Но на сей раз – немецкие беженцы.

Это слово мгновенным шепотом пронеслось вдоль колонны. Беженцы! Немецкие беженцы! Les refugies allemands [5] ! Это казалось неслыханным, но это было так: годами они побеждали в Европе всех и вся, годами люди в страхе уходили от их наступающих армий, а теперь вот сами они, в собственной стране, вынуждены спасаться бегством.

Это были женщины, дети, пожилые мужчины. В руках они несли узлы, сумки, саквояжи. Некоторые везли небольшие тачки, на которые они нагрузили свой скарб. Удрученные, понурые, они шли друг за другом беспорядочной толпой.

Оба шествия почти поравнялись друг с другом. Внезапно стало очень тихо. Только шарканье ног по асфальту. И тут, хотя не было сказано ни слова, колонна лагерников начала вдруг преображаться на глазах. Они даже не переглянулись, и все же будто кто-то отдал этим смертельно усталым, полуголодным, оборванным людям некую беззвучную команду, и словно искра воспламенила кровь, пробудила их разум, током пробежала по нервам и мускулам. Спотыкающаяся колонна перешла на строевой шаг. Ноги поднимались сами, гордо вскинулись головы, строже и суровей стали лица, а в глазах вспыхнула жизнь.