– Я этого не говорил, – сказал я.

– За тебя другие сказали, а ты им поверил, – сказала она. – А это еще хуже. Ты фашист, Уилбур. Натуральный фашист.

– Чепуха, – сказал я.

– Фашисты – это ничтожества, которые верят, когда их кто-то уверяет, что они – высшая раса, – сказала она.

– Ну, ну… – сказал я.

– И они норовят истребить всех остальных, – сказала она.

– Так мы не найдем выхода, – сказал я.

– А я привыкла сидеть взаперти, безвыходно, – сказала она. – Ты, наверно, читал про это в газетах или слышал по телевизору.

– Элиза, – сказал я, – может быть, тебе станет легче, если ты узнаешь, что мама до конца наших дней не простит себе того, что мы с тобой сделали?

– Разве от этого легче? – сказала она. – В жизни не слышала такого дурацкого вопроса.

Она обхватила длиннющей рукой плечи Нормана Мушари-младшего.

– Вот кто знает, как помогать людям, – сказала она.

Я кивнул.

– Мы ему очень благодарны. Честное слово.

– Он для меня все: – и отец, и мать, и брат, и Бог – все, – сказала она. – Он подарил мне жизнь! Он мне сказал: деньги тебе радости не прибавят, детка, но мы все равно из твоих родственничков душу вытрясем.

– Умм… – сказал я.

– От этого и вправду становится легче жить, не то что от твоих покаянных причитаний. Ты просто хвастаешься своей чувствительностью, выставляешься напоказ.

Она издевательски засмеялась.

– Конечно, я понимаю, почему вы с матушкой так носитесь с вашей виной. В конце концов, это единственное, что вы, мартышки этакие, раздобыли себе самостоятельно.

Хэй-хо.

Я полагал, что Элиза уже применила все виды оружия, атакуя мое уважение к себе. Мне удалось выжить.

Не возгордившись, с чисто клиническим, циничным интересом я отметил, что характер у меня железный и от него все снаряды отскакивают сами собой, без всяких усилий с моей стороны.

Я думал, что Элиза уже излила всю свою ярость. Как я ошибался! Ее первые наскоки были рассчитаны только на то, чтобы обнажить железную суть моего характера. Она всего-навсего выслала вперед легкую кавалерию, чтобы расчистить от деревьев и кустарника подступы к моему характеру, чтобы содрать с него плющ, если можно так выразиться.

И вот теперь, при полном моем неведении, мой характер предстал перед дулами ее скрытых пушек, готовых расстрелять его в упор, – обнаженный, беззащитный, как скорлупка или стеклянная колба.

Хэй-хо.

Наступило временное затишье. Элиза расхаживала по моей гостиной, разглядывала мои книги – читать их она, разумеется, не могла. Потом она подошла ко мне, подняла голову и спросила:

– А что, на медицинский факультет Гарвардского университета попадают только те, кто умеет читать и писать?

– Я очень много работал, Элиза, – сказал я. – Мне пришлось нелегко. Да и сейчас нелегко.

– Если из Бобби Брауна получится доктор, – сказала она, – это будет самый сильный довод в пользу Христианской науки 3, какой мне приходилось слышать.

– Самый лучший доктор из меня не получится, – сказал я. – Но и самый плохой – тоже.

– Из тебя выйдет отличный ударник при гонге, – сказала она. Она намекала на недавно распространившиеся слухи о том, что китайцы успешно лечат рак груди с помощью музыки, исполняемой на гонгах. – У тебя вид человека, который может попасть в гонг почти без промаха.

– Спасибо, – сказал я.

– Тронь меня, – сказала она.

– Прошу прощенья?..

– Я же твоя родная плоть и кровь. Я твоя сестра. Дотронься до меня, – сказала она.

– Да, конечно, – сказал я. Но руки у меня висели, как парализованные.

– Не спеши, – сказала она.

– Понимаешь, – сказал я, – раз ты меня так ненавидишь…

– Я ненавижу Бобби Брауна, – сказала она.

– Раз ты ненавидишь Бобби Брауна… – сказал я.

– И Бетти Браун, – сказала она.

– Это было давным-давно, – сказал я.

– Тронь меня, – сказала она.

– Господи, Элиза! – сказал я.

Руки у меня как отсохли.

– Тогда я тебя трону, – сказала она.

– Как скажешь, – сказал я.

Я был еле жив от страха.

– Сердце у тебя здоровое, а, Уилбур? – сказала она.

– Да, – сказал я.

– Если я до тебя дотронусь, обещай, что не свалишься замертво.

– Обещаю, – сказал я.

– А может, я упаду замертво, – сказала она.

– Надеюсь, что нет, – сказал я.

– Ты думаешь, что если я держусь так, как будто знаю, что случится, – сказала она, – то я знаю на самом деле, что случится? А может, ничего не будет.

– Может быть, – сказал я.

– Никогда не видела тебя таким перепуганным, – сказала она.

– Что я, не человек? – сказал я.

– Может, скажешь Норми, что тебя так напугало? – сказала она.

– Нет, – сказал я.

Элиза, почти касаясь пальцами моей щеки, повторила грязную шутку, которую Уизерс Уизерспун рассказал другому слуге, когда мы еще были маленькие. Мы подслушали сквозь стенку. Это был анекдот про женщину, которая в постели приходила в полное неистовство. В том анекдоте женщина предупредила незнакомца, который к ней приставал: «Держись за шляпу, молодчик. Мы можем приземлиться за много миль отсюда…»

Потом она ко мне прикоснулась.

И мы слились в единого гения – как раньше.

На нас накатило безумие. Только по милости Божией мы не вылетели из дома в толпу, на Биконстрит. Таилось в нас что-то, о чем я и не догадывался, а Элиза, среди адских мучений, прекрасно знала – и это нечто стремилось к единению, готовило его много лет.

Я не мог сказать, где Элиза, где я, границ не было, и где кончались мы и начиналась Вселенная, тоже было неясно. Это было великолепно – и это было ужасно. Да, и можете себе представить, какая колоссальная энергетика была выпущена на волю: оргия продолжалась пять ночей и пять дней кряду.

Мы с Элизой отсыпались после этого трое суток. Когда я очнулся, оказалось, что я в своей постели. И меня кормят внутривенно.

А Элизу, как я узнал позже, отправили домой в частной машине скорой помощи.

Вы спросите, почему никто нас не разнял и не позвал на помощь: мы с Элизой схватили Нормана Мушари-младшего, и бедняжку маму, и всех слуг – переловили их поодиночке.

У меня это начисто вылетело из памяти.

Как мне потом рассказали, их привязали к деревянным креслам, сунули им в рот по кляпу и аккуратно рассадили вокруг обеденного стола.

Слава Богу, мы их поили и кормили, а то у нас на совести было бы смертоубийство. В туалет, однако, мы их не пускали, и вся их пища состояла из арахисового масла и сэндвичей с джемом. И оргия возобновлялась снова.

Помню, как я читал Элизе вслух отрывки из книг по педиатрии, детской психологии, социологии, антропологии и так далее. Я не выбросил ни одного учебника после того, как кончал курс.