Древние бикшу не имели права прикасаться к деньгам и пользоваться богатыми вещами, драгоценностями. Теперь же монахи, правда, во имя прежде всего увеличения монастырских доходов, принимали бойкое участие в торговых операциях и порой имели даже немалое личное имущество.

По свидетельству некоторых авторов, только торговля воскурениями, благовониями и т. п. атрибутами культа в два священных буддийских дня — в новолуние и полнолуние — давала некоторым монастырям доходы, которых хватало на весь месяц [87, 105]. А ведь этот вид доходов был одним из наиболее скромных среди прочих доходных статей монастырского хозяйства. За чтение сутр и совершение заупокойных служб и погребальных церемоний в монастыри стекалось немало денег, особенно от состоятельных людей. Кроме денег монахам и монастырям часто подносили дорогие дары. Крупные монастыри получали щедрые дары-дотации от императора или членов его семьи, богатых землевладельцев. Наконец, монастырям принадлежало немало земли, которая приобреталась за деньги или в форме дара, завещания [741, 126] и давала надежный постоянный доход.

В средневековом Китае, как и в Европе, монастырь, особенно крупный, представлял собой большое и богатое поместье, на землях которого нещадно эксплуатировался труд окрестных крестьян. Кроме пахотных земель, обрабатывавшихся главным образом крестьянами, выплачивавшими ренту, в хозяйстве были обширные садовые участки с плодовыми деревьями, виноградниками, чайными плантациями, а также водяные мельницы, масловыжимальные прессы и т. п. [273, 261—273]. Многие текущие работы в хозяйстве выполнялись монахами и послушниками (после распространения учения секты «Чань» труд в общем и целом перестал считаться недостойным для монаха занятием), наиболее тяжелые — монастырскими рабами и низшими служками-кандидатами, вербовавшимися, как говорилось, из тех же окрестных крестьян, стремившихся найти в монастыре лучшие для себя условия жизни.

В условиях ослабления центральной власти и усиления феодально-сепаратистских тенденций в Китае в первые века распространения там буддизма монастыри именно благодаря своей экономической мощи приобретали также немалое политическое влияние, а подчас становились и мощными военными крепостями, под защиту которых охотно стекалось окрестное население. Постоянный приток средств и земель усиливал могущество старых и создавал базу для возникновения новых монастырей. Со временем это обогащение монастырей и угрожающий рост их количества стали серьезной проблемой для страны.

В самом деле, налоговый иммунитет предоставлял монастырям такие льготы и преимущества, которые служили сильным магнитом для многих землевладельцев. Не только задавленные непосильными налогами мелкие крестьяне видели в коммендации (отдаче земли монастырю и переходе под его покровительство) реальный выход из трудностей, но подчас даже крупные землевладельцы, «сильные дома» шли на то, чтобы создать новый, «свой» монастырь и отдать ему свои земли, освободив их тем самым от налогов. Такого рода обогащение монастырей представляло реальную угрозу для государства, ибо большое число крестьянских хозяйств выходило из-под сферы государственной юрисдикции, а вместе с ними из казны уплывали немалые деньги. Кроме того, экономическая мощь монастырей вела к их политической независимости, позволяла им быть чем-то вроде «государства в государстве», живущего по своим законам. Это было особенно нетерпимым в условиях Китая, где правитель и правительство обычно всегда олицетворяли в своем лице все формы социального контроля и регулирования поведения подданных. Конечно, в ряде случаев правительство успешно вмешивалось во внутреннюю жизнь буддийской церкви (правительственными указами назначались «епископы», чиновники принимали экзамены и выдавали дипломы монахам), однако этого было недостаточно. Влияние и могущество буддийской церкви, особенно монастырей, явно не соответствовало тому положению, которое буддизм занимал в социальной и идеологической жизни страны. И со временем это становилось все более и более ощутимым [420].

Действительно, если в условиях ослабления политической власти, войн, междоусобиц II—VI вв. буддийские монастыри имели определенный резон для своего существования в качестве политически независимых, нейтральных и экономически стабильных единиц, служивших центром притяжения для жаждущего покоя населения, то с восстановлением в Китае централизованного правления в эпоху Тан положение стало меняться. Претензии монастырей на экономическую и политическую независимость стали приходить в резкое несоответствие с общей политикой конфуцианского танского правительства.

Несмотря на то что первые два века эпохи Тан были для буддизма периодом расцвета, «золотым веком», это в то же время был период подготовки решительного наступления конфуцианства против чрезмерно усилившегося буддизма.

Начало резким выступлениям против буддизма положил известный тансдий конфуцианец, один из крупнейших китайских поэтов, философов, ученых и государственных деятелей Хань Юй. В ряде своих произведений, в частности, в сочинении «Юань-дао» («О дао»), Хань Юй выступил с обвинениями в адрес буддизма и даосизма, которые будто бы затмили своими ложными догматами и обрядами истинный свет учения великого Конфуция, истинное дао. Требуя, чтобы китайцы отрешились от плена ложных догм и возвратились в лоно истинного учения древних мудрецов, Хань Юй призвал расстричь монахов, сжечь все их писания, превратить их храмы в обычные жилища [70, 127—129; 669, 221—224].

Призыв танского конфуцианца не остался без внимания. Правда, благоволившие к даосизму танские императоры не-вняли призывам Хань Юя против Лао-цзы, которого они считали не только своим однофамильцем, но и родоначальником. Зато они с большой готовностью откликнулись на антибуд-дийокие призывы лидера талеких конфуцианцев. Это и понятно, ибо усилению антибуддийских настроений в обществе и правительстве содействовали экономические интересы государства [741, 143]. Неудивительно поэтому» что на позиции буддизма один за другим стали обрушиваться сильные удары со стороны властей.

История китайского буддизма знает немало подобных случаев. Еще тогда, когда буддизм только-только прижился на китайской почве и стал понемногу завоевывать себе сторонников, накапливать силы и средства, он превратился в объект нападок. Именно с целью защиты от них был написан трактат «Моу-цзы». Легко понять, что с течением веков и в тесной связи с ростом влияния и авторитета буддизма атаки на это «чуждое» учение усиливалось. Время от времени императоры различных южных или северных династий выступали против буддизма, закрывали и разрушали храмы, расстригали монахов и монахинь, проводили секуляризацию монастырского имущества, прежде всего земель. Особенно сильные удары по буддизму нанесли император У-цзун в 446 г. при династии Северная Вэй и император У-цзун в 574 г. при династии Северная Чжоу [272]. Однако буддизму удавалось довольно быстро справиться с последствиями их, восстановить и умножить свои силы и вступить в эпоху Тан в полосу расцвета. Гораздо более тяжелым, приведшим к необратимым последствиям, к закату китайского буддизма, был третий серьезный удар, нанесенный по буддийской церкви в 842—845 гг. Как ни странно, но этот третий удар тоже был нанесен танским императором по имени У-цзун.

У-цзун не был стопроцентным правоверным конфуцианцем наподобие Хань Юя. Напротив, специалисты считают его чуть ли не фанатичным приверженцем даосизма, вера которого в волшебные эликсиры даосских алхимиков приблизила его смерть [669, 220]. Однако даосизм в эпоху Тан был уже не родственным буддизму учением, как то было несколько веков назад, а ревнивым соперником удачливого и процветающего учения Будды [998, 435—480]. Даосские духовники императора, в частности Чжао Гуй-чжэнь, сыграли свою роль в организации преследований буддизма [780, 568]. К этому же, как упоминалось, стремились конфуцианцы: в стране еще были свежи воспоминания о гневных филиппиках недавно умершего Хань Юя. Словом, и серьезные экономические причины, и случайные личные симпатии, и объективное, и субъективное,— все смешалось воедино, сплелось в могучий кулак. И этот кулак обрушился на буддийскую церковь в Китае.