— Так которого же казнят? Которого из них? — повторяли те же голоса.
— Того, который жирнее, людоеды! — вскричал Лави. — А, вы жалуетесь на несправедливость, кричите о святотатстве, а сами хотите на одно убийство отвечать двойным душегубством! Хорошее занятие для философов и солдат, которые собрались для того, чтобы убивать людей!
Глаза большинства судей заблестели, и, казалось, они были готовы испепелить смелого королевского адвоката. Принцесса Конде приподнялась и, опершись на стол руками, взглядом спрашивала присутствовавших: точно ли она слышала эти слова адвоката и есть ли на свете человек, дерзнувший говорить так в ее присутствии?
Лави понял, что его присутствие испортит все дело и что его образ защиты обвиняемых не только не спасет, но даже погубит их. Поэтому он решил уйти, но не как солдат, бегущий с поля битвы, а как судья, отказывающийся от произнесения приговора.
Он сказал:
— Именем Бога протестую против того, что вы делаете; именем короля запрещаю вам это!
И, опрокинув свой стул с величественным гневом, он вышел из зала, гордо подняв голову и твердым шагом как человек, сильный сознанием исполненного долга и мало заботящийся о бедах, которые могут пасть на него вследствие этого.
— Дерзкий! — прошептала принцесса.
— Хорошо! Хорошо! — закричало несколько голосов. — Дойдет очередь и до метра Лави!
Затем все единодушно высказались за подачу голосов.
— Но как можно подавать голоса, когда мы не выслушали обвиняемых? — возразил Ленэ. — Может быть, один из них покажется нам более виновным, чем другой? И тоща на одну голову обрушится мщение, которое вы хотите излить на двух несчастных.
В эту минуту во второй раз послышался скрип железных ворот.
— Хорошо, согласна, — сказала принцесса, — будем подавать голоса за обоих разом.
Судьи, уже вставшие с шумом, опять сели на прежние места. Снова послышались шаги, раздался стук алебард, дверь отворилась, и вошел Ковиньяк.
Он вовсе не походил на Каноля. Одежда его была в беспорядке, и, хотя он поправил ее как мог, на всем его облике видны еще были следы народного гнева. Он живо осмотрел городских чиновников, офицеров, герцогов и принцессу и бросил на все судилище косой взор. Потом, как лисица, намеревающаяся вырваться хитростью из западни, он двинулся к судьям, как бы ощупывая землю перед собой и внимательно прислушиваясь. Он был бледен и очевидно взволнован.
— Ваше высочество изволили приказать мне явиться? — сказал он, не дожидаясь вопроса.
— Да, сударь, — отвечала принцесса, — я хотела получить от вас лично несколько ответов на вопросы, которые касаются вас и затрудняют нас.
— В таком случае, — отвечал Ковиньяк, низко кланяясь, — я весь к услугам вашего высочества.
И он поклонился со всем изяществом, на какое был способен; однако видно было, что ему не хватало непринужденности и естественности.
— Все это будет скоро кончено, — сказала принцесса, — если вы будете отвечать так же ясно, как мы будем спрашивать.
— Осмелюсь доложить вашему высочеству, — заметил Ковиньяк, — что вопросы готовятся всегда заранее, а ответы не могут быть приготовлены, и потому спрашивать гораздо легче, чем отвечать.
— О, наши вопросы будут так ясны и определенны, что мы избавим вас от труда думать, — сказала принцесса. — Ваше имя?
— Извольте видеть, ваше высочество, вот уже вопрос чрезвычайно затруднительный.
— Как так?
— Да. Очень часто случается, что у человека бывает два имени: одно он получает от родителей, другое он дает сам себе. Например, мне показалось необходимым отказаться от первого и принять другое имя, менее известное. Какое из этих двух имен угодно вам знать?
— То, под которым вы явились в Шантийи, взялись навербовать для меня целую роту, под которым набирали людей и под которым же потом продались кардиналу Мазарини.
— Извините, ваше высочество, — возразил Ковиньяк, — но я, кажется, уже имел честь с полным успехом отвечать на все эти вопросы сегодня утром, когда имел счастье представляться вам.
— Зато теперь я предлагаю вам только один вопрос, — сказала принцесса, начинающая терять терпение, — я спрашиваю ваше имя.
— А в этом-то главное затруднение.
— Пишите, что он барон де Ковиньяк, — сказала принцесса.
Подсудимый не возражал, и секретарь записал его имя.
— Теперь скажите, в каком вы звании? — спросила принцесса. — Надеюсь, что в этом вопросе вы не найдете ничего затруднительного.
— Напротив, ваше высочество; по правде, этот новый вопрос кажется мне одним из затруднительнейших. Если вы говорите о моем ученом звании, то я скажу, что я бакалавр словесных наук, лиценциат права и доктор богословия. Вы изволите видеть, ваше высочество, что я отвечаю не запинаясь.
— Но, сударь, я говорю о вашем военном чине.
— А на это я не могу отвечать вашему высочеству.
— Почему?
— Потому что я сам никогда не знал хорошенько, в каком я чине.
— Постарайтесь вспомнить, милостивый государь, мне нужно знать чин ваш.
— Извольте: во-первых, я сам произвел себя в лейтенанты, но так как я не имел подписанного по форме патента и командовал в течение всего времени, пока носил этот чин, только шестью солдатами, то потому думаю, что совсем не имею права хвастать им.
— Ноя, — сказала принцесса, — я произвела вас в капитаны. Стало быть, вы капитан!
— А вот тут-то еще больше затруднений и совесть моя вопиет еще громче. Каждый военный чин в государстве, в этом теперь я совершенно убежден, только тоща считается действительным, когда он дается от имени короля. Ваше высочество, без всякого сомнения, имели желание произвести меня в капитаны, но, кажется, не имели на это права. Стало быть, с этой точки зрения я такой же капитан, как был прежде лейтенант.
— Хорошо, сударь; положим, что вы не были лейтенантом, не были капитаном, потому что ни вы ни я — мы не имели права раздавать патентов, но все-таки вы комендант Брона. А раз в последнем случае сам король подписал ваш патент, то вы не станете оспаривать силу этого акта.
— А он-то из всех трех актов самый спорный, ваше высочество…
— Это еще что? — вскричала принцесса.
— Я был назначен комендантом, правда, но не исполнял должность. В чем состоит должность коменданта? Не в патенте, а в исполнении обязанностей, связанных с этой должностью. А я не исполнял никаких обязанностей, связанных с должностью коменданта, я даже не успел приехать в мою крепость, с моей стороны не было даже начала исполнения обязанностей. Стало быть, я столько же комендант Брона, сколько капитан, а капитан я столько же, сколько лейтенант.
— Однако вас захватили на дороге в Брон.
— Совершенная правда, но в ста шагах от того места, где я был арестован, дорога разделяется, одна ветвь идет в Брон, другая в Изон. Кто может сказать, что я ехал не в Изон, а в Брон?
— Хорошо, — сказала принцесса, — суд оценит ваши доводы. Пишите, что он комендант Брона, — прибавила она, обращаясь к секретарю.
— Я не могу противиться, — заметил Ковиньяк, — если ваше высочество велит записать то, что находит нужным.
— Записано, ваше высочество, — отвечал секретарь.
— Хорошо. Теперь, — сказала принцесса, обращаясь к Ковинъяку, — подпишите протокол, сударь.
— Подписал бы с величайшим удовольствием, — отвечал Ковиньяк, — и мне было бы чрезвычайно приятно сделать угодное вашему высочеству; но в борьбе, которую я должен был выдержать сегодня утром против бордоской черни и от которой ваше высочество так великодушно изволили избавить меня с помощью ваших мушкетеров, мне, к несчастью, отдавили правую руку… А я никак и никогда не мог писать левой рукой.
— Запишите, что обвиняемый отказывается подписать, — сказала принцесса секретарю.
— Нет, сударь, не отказывается, а не может подписать, — сказал ему Ковиньяк, — напишите, что не может. Боже меня избави отказать в чем-нибудь такой великой принцессе, как ваше высочество, особенно если это в моих силах.
И Ковиньяк, почтительнейше поклонившись, вышел с двумя своими провожатыми.
