От всех этих побочных наблюдений К. вскорости снова и снова возвращался к слуге. Воистину, ничего из того, что К. приходилось здесь вообще слышать о слугах, об их нерадивости, высокомерии, об их сытом и беззаботном житье-бытье, об этом слуге ну никак сказать было нельзя. Бывают, значит, и среди слуг исключения, а точнее, наверное, есть и среди них свои разные группы, ибо здесь, как заметил К., между всеми существуют какие-то особые ранги и различия, о каких он прежде и отдаленно понятия не имел. В этом слуге К. особенно нравилась его неуступчивость. В борьбе с упрямыми комнатушками — К. очень часто казалось, что это именно борьба с комнатами, ведь обитателей он почти не видел, — он и не думал сдаваться. Да, иногда он уставал — а кто бы не устал? — но, уже вскоре отдохнув, спрыгивал с тележки и, стиснув зубы, бесстрашно шел в очередную атаку на неприятельскую дверь. Случалось, что наступление его и дважды, и трижды бывало отбито, причем весьма простым способом, одним только иезуитским молчанием, но он все равно не желал признавать себя побежденным. Убедившись, что атакой в лоб ничего не добиться, он прибегал к другим способам, к примеру, сколько мог судить К., решал взять противника хитростью. Тогда он для вида оставлял дверь в покое, позволяя ей, так сказать, до конца израсходовать арсенал молчания, а сам тем временем занимался другими дверьми, но немного погодя возвращался, подзывал второго слугу и начинал вместе с ним, причем нарочито деятельно и шумно, выкладывать у порога злополучной двери кипы бумаг, словно в его намерениях все переменилось и теперь он должен не забрать у господина за дверью какие-то документы, а, совсем наоборот, добавить ему новые. Проделав все это, он шел дальше, не спуская, однако, с пресловутой двери глаз, и, когда господин, как это обычно не замедляло случиться, уже вскоре осторожно приоткрывал дверь, чтобы втянуть в комнату вожделенные папки, слуга в два прыжка подлетал к двери и, просунув мысок ботинка в щель, вынуждал обитателя по крайней мере вступить с ним в переговоры лицом к лицу, что в конечном счете обычно все-таки приводило к более или менее взаимоприемлемому решению. Если же уловка не срабатывала или если он считал подобный способ для данной двери неподходящим, он заходил совсем с другого конца. Тогда основные усилия сосредоточивались на господине, который заявлял притязания на документы. Отодвинув плечом товарища — тот, похоже, вообще работал без выдумки, машинально и явно был у напарника лишь на подхвате, — он шепотом, с таинственным видом, глубоко просунув голову в дверь, начинал уговаривать господина сам — вероятно, сулил особенно большие порции на будущее, а другого господина обещал при ближайшей раздаче бумаг примерно наказать за упрямство, по крайней мере, он то и дело указывал на дверь этого господина и нехорошо смеялся, насколько вообще в силах был смеяться при такой-то усталости. Но были и такие случаи — один, два, не больше, — когда он вроде бы от дальнейшей борьбы вовсе отказывался, однако и тут у К. сложилось впечатление, что отказ скорее притворный или, по крайней мере, по обоснованным причинам, ибо тогда слуга спокойно двигался дальше, терпеливо снося шум, поднятый обделенным господином, и даже на него не оглядываясь, только время от времени мучительно закрывая глаза, — тут-то и становилось видно, до какой степени он от этого шума страдает. Постепенно и обиженный господин успокаивался: как мало-помалу переходит во все более редкие всхлипывания детский плач, так стихали понемногу и его крики, однако и после наступления полной тишины за дверью нет-нет да и раздавался вдруг короткий вопль, или сама дверь ненадолго приотворялась, чтобы тотчас захлопнуться. Как бы там ни было, выяснялось, что и в этом случае слуга, вероятно, действовал совершенно правильно. В конце концов остался только один постоялец, который все никак не желал успокоиться, он надолго замолкал, но лишь чтобы собраться с силами, после чего принимался орать пуще прежнего. Не вполне было ясно, с чего он так надрывается и чем недоволен, может, распределение документов было тут вовсе ни при чем.

Слуги тем временем свою работу закончили, но на тележке по недосмотру помощника осталась одна бумажка, не больше блокнотного листка, и оба не знали, кому она предназначается. «А ведь это вполне может быть и к моему делу листок», — пронеслось в голове у К. Не зря староста ему все время про мельчайший из случаев талдычил. И К., сколь смешным и вздорным ни казалось ему, в сущности, собственное предположение, начал потихоньку подбираться к слуге, который стоял, задумчиво разглядывая бумажку. Подбираться было совсем не просто, ибо у слуги все дружелюбные поползновения К. ни малейшей симпатии не вызывали; даже в самый разгар работы он не упускал возможность сердито, досадливо, с каким-то нервным подергиванием головы на К. оглянуться. И только теперь, покончив с раздачей бумаг, похоже, на время о К. позабыл да и вообще стал поравнодушней, что вполне объяснялось крайним утомлением, вот и с листочком он особо не усердствовал, может, даже и не читал его вовсе, только делал вид, и, хотя вручением этой записки любого из обитателей комнат мог бы сейчас осчастливить, рассудил по-своему, он этой раздачей уже по горло был сыт, знаком, приложив палец к губам, приказал своему напарнику молчать и быстро — К. был еще далеко и все равно бы не успел — порвал листок на мелкие клочки, а клочки сунул в карман. Это было, пожалуй, первое служебное нарушение, которое К. наблюдал в работе здешних канцелярий, да возможно, и не нарушение вовсе, возможно, он просто что-то недопонял. А даже если и нарушение, оно вполне простительно, при порядках, которые тут царят, человек просто не в состоянии работать безупречно, скопившееся нервное напряжение когда-то неминуемо должно прорваться, и, если срыв выразился лишь в изничтожении мелкой бумажки, это еще полбеды. Коридор по-прежнему оглашали пронзительные крики безутешного господина, его сотоварищи, в остальном отнюдь не склонные друг друга жаловать и жалеть, в отношении этих воплей, похоже, были совершенно единодушны, постепенно даже стало казаться, что буйный господин вызвался производить шум за всех, а остальные дружно подбадривают его кивками и возгласами, мол, не останавливайся, дальше давай. Однако слугу все это уже нимало не заботило, он свое дело сделал, жестом указал напарнику на ручку тележки, чтобы тот ухватился, и откуда они пришли, туда и ушли, только более весело и споро, тележка перед ними так и подпрыгивала на ходу. Лишь однажды они еще разок вздрогнули и обернулись, когда непрестанно орущий господин, под дверью которого К. теперь как раз слонялся, — уж очень любопытно было выяснить, чего все-таки тот добивается, — явно не удовлетворенный одним только криком, видимо, обнаружил кнопку электрического звонка, понял, что вместо крика может звонить, и в полном восторге от такого облегчения принялся трезвонить что есть силы и без умолку. Другие комнаты откликнулись на это дружным гулом, видно, находчивость господина все одобряли, видно, он сделал то, что все давно хотели сделать, но по непонятным причинам воздерживались. Может, этим звонком господин звал прислугу, может, даже Фриду? Тогда ему долго придется звонить. Фрида сейчас другим занята: наверно, заворачивает Иеремию в мокрые простыни, а если тот вдруг успел поправиться, у нее тем более нет времени, тогда она в его объятиях нежится. И тем не менее звонок возымел свое действие немедленно. Из недр коридора уже спешил собственной персоной хозяин гостиницы, как всегда, в черном и застегнутый на все пуговицы, только на сей раз, похоже, он о своем достоинстве напрочь позабыл, так он несся, руки слегка вразлет, словно его позвали из-за большой беды, которую он вот сейчас голыми руками схватит и задушит прямо у себя на груди; от всякого, даже кратчайшего перебоя в звонке он, казалось, слегка подскакивает и припускается еще быстрее. Позади него, на большом расстоянии, появилась вдалеке и супруга, она тоже бежала раскинув руки, но коротенькими, кукольными шажками, К. еще подумал, что уж ей-то вовремя точно не поспеть, пока она добежит, хозяин все уладит. Давая простор стремительной хозяйской побежке, К. прижался к стене. Но трактирщик почему-то как раз возле К. остановился, словно к нему и бежал, тут и жена его подоспела, и оба они вдруг накинулись на К., осыпая его упреками, которых он, ошарашенный их обилием и неожиданностью, вовсе не понимал, особенно потому, что звонок господина продолжал трезвонить и теперь к нему присоединились другие звонки, эти, видно, не в знак тревоги, а скорее, из озорства и просто от избытка удовольствия. К., поскольку ему важно было понять, в чем его обвиняют, охотно позволил хозяину взять себя под руку и отвести подальше от этого шума, который между тем все усиливался, ибо позади них — К., впрочем, боялся оборачиваться, ведь в затылок ему беспрерывно что-то сердито тараторили с одной стороны хозяин, с другой, еще яростнее, хозяйка, — позади них теперь настежь распахивались двери, в коридоре бурлила жизнь, там, словно в узком, но бойком переулочке, нарастал шум и гул голосов, а двери перед ними, казалось, в нетерпении только и ждут, когда же К. наконец пройдет мимо, чтобы выпустить своих обитателей, и над всем этим, словно в ознаменование некой победы, наперебой со всех сторон и изо всех сил ликующе заливались звонки. Только теперь наконец — они уже вышли на тихий, заснеженный двор, где стояли в ожидании отъезда несколько саней, — К. постепенно узнал, в чем, собственно, дело. Ни хозяин, ни хозяйка просто понять не могли, как это К. мог себе такое позволить. Да что он такое совершил? К. снова и снова задавал этот вопрос, но долго еще не мог ничего толком выспросить, ибо вина его казалась хозяину с хозяйкой столь очевидной и само собой разумеющейся, что допустить с его стороны отсутствие злого умысла им и в голову не приходило. Не сразу, лишь очень медленно К. уяснил себе суть происшедшего. Оказывается, он не имел права находиться в коридоре, ему вообще, в порядке одолжения и то временно, дозволен доступ лишь в буфетную. Если он вызван кем-то из господ, ему, разумеется, надлежит явиться к месту вызова, постоянно, однако, держа в уме — у него что, вообще соображения нет такую простую вещь понять? — что он находится там, где ему находиться не положено, куда кто-то из господ с крайней неохотой затребовал его исключительно в силу служебной надобности. А значит, ему следует как можно скорей явиться и затем, по возможности еще скорее, сгинуть с глаз долой. Неужели, находясь в коридоре, он сам не почувствовал, сколь неуместно его присутствие? А если почувствовал, как же мог так запросто, так бездумно, будто скотина на лугу, там разгуливать? Разве не был он вызван на ночной допрос и разве не знает, для чего введены ночные допросы? Ночные допросы — тут К. открылось еще одно толкование их смысла — имеют только одну цель: как можно скорее, ночью, при неярком искусственном освещении, выслушать посетителей, вид которых при свете дня господам совершенно непереносим, дабы после допроса поскорее заснуть и во сне немедленно позабыть всю эту мерзость. А К. своим поведением над всеми правилами и мерами предосторожности будто назло глумиться изволил. Призраки, и те под утро исчезают, но К. и не подумал исчезнуть, он остался, руки в брюки, словно выжидая, коли сам он сгинуть не намерен, что сгинет весь коридор со всеми его комнатами и обитателями. И может не сомневаться, так оно неминуемо бы и случилось, будь это хоть сколько-нибудь возможно, ибо щепетильность и деликатность господ беспредельны. Ни один не стал бы, допустим, прогонять К. и даже не приказал бы ему, хоть это и была бы самая естественная вещь на свете, чтобы он наконец ушел, никто ничего такого не стал бы делать, пусть от одного присутствия К. господ, должно быть, просто трясло, и утро, самое любимое их время, оказалось для них отравлено напрочь. Вместо того чтобы предпринять хоть что-то против К., господа предпочли страдать сами, правда, не без тихой надежды, что К. наконец узрит то, чего не заметить невозможно, и, осознав страдания других, сам начнет нестерпимо страдать оттого, что столь нелепо, до ужаса неуместно, на виду у всех ясным утром стоит посреди коридора. Напрасные надежды! Эти господа не знают или по дружелюбию своему, из снисходительности не желают знать, что бывают столь жестокие, бесчувственные сердца, не ведающие ни трепета, ни почтения. Даже ночной мотылек, жалкое насекомое, с наступлением дня ищет тихое местечко, где бы распластаться и замереть, мечтая вовсе исчезнуть и страдая оттого, что исчезнуть невозможно. Другое дело К. — он становится там, где его всего виднее, и пусть хоть вовсе не рассветай, он с места не сдвинется. Разумеется, воспрепятствовать наступлению дня он не может, однако затруднить, замедлить, к сожалению, может вполне.