— Вы Фридриха знаете? — с живостью спросил господин.

К. покачал головой.

— Зато он вас знает, — заверил господин с улыбкой. К. кивнул, в людях, которые его знают, здесь вообще нет недостатка, в том-то и есть главная помеха у него на пути.

— А я его секретарь, — сообщил господин. — Бюргель моя фамилия. ^{26}

— Извините, — сказал К., нащупывая за спиной дверную ручку, — я, к сожалению, просто ошибся дверью. Дело в том, что я к секретарю Эрлангеру вызван.

— Какая жалость! — воскликнул Бюргель. — Не то, что вы к кому-то другому вызваны, а что дверь перепутали. Меня, видите ли, если разбудить, так я точно больше не засну. Впрочем, вас это не должно особенно огорчать, это уж моя личная беда. Почему, кстати, здесь двери не запираются, а? То-то и оно, причина есть. Потому что живем по старой поговорке: «Двери секретарей всегда открыты». Впрочем, толковать ее настолько буквально все же не следует.

Бюргель смотрел на К. весело и вопросительно, в противовес собственным сетованиям вид он имел вполне свежий и отдохнувший, а такой усталости, как К. сейчас, он, наверно, в жизни не испытывал.

— Ну куда вы сейчас пойдете? — спросил Бюргель. — Уже четыре. Всякого, к кому бы вы ни направились, вы неминуемо разбудите, но отнюдь не всякий столь привычен к помехам, как я, не всякий такое вторжение безропотно стерпит, секретари, знаете ли, народ нервный. Побудьте немного тут. Около пяти здесь начинают вставать, вот тогда и вы с вашим визитом куда более кстати придетесь. Оставьте-ка лучше в покое дверную ручку и садитесь куда-нибудь, у меня, правда, тесновато, лучше всего, думаю, вам на край кровати присесть. Удивлены, что у меня ни стола, ни стула? Что ж, у меня был выбор: либо номер с полной обстановкой и узкой гостиничной кроватью, либо вот эта большая кровать, но зато больше ничего, кроме умывальника. Я выбрал большую кровать, как-никак в спальне кровать самая главная вещь. Ах, вот бы на ней настоящему лежебоке поваляться да выспаться, для того, у кого сон крепкий, такая кровать просто клад. Но и для меня, хоть я и при крайней усталости все равно заснуть не могу, эта кровать сущая отрада, я тут большую часть дня провожу — и корреспонденцию веду, и прием посетителей. И очень складно получается. Посетителям, правда, сидеть негде, но они легко с этим мирятся, ведь для них самих куда приятнее, хоть и стоя, иметь дело с благодушно настроенным протоколистом, нежели, пусть даже расположившись с удобствами в кресле, выслушивать, как на тебя орут. Вообще-то я могу предложить посетителю присесть вот сюда, на краешек постели, но только не по службе, а лишь во время ночных бесед. Однако что это вы, господин землемер, совсем притихли?

— Я устал очень, — отозвался К., который в ответ на приглашение сесть немедленно, почти до неприличия бесцеремонно, плюхнулся на кровать и даже к спинке привалился.

— Разумеется, — подхватил Бюргель со смешком, — тут все устают. Вот я, к примеру, вчера, да и сегодня уже, нешуточную работу проделал. Однако чтобы я сейчас заснул — такое совершенно исключено, и тем не менее, если такое чудо из чудес все-таки случится и я, пока вы здесь, вдруг задремлю, прошу вас, сидите тихо и дверь не открывайте. Но не тревожьтесь, я наверняка не засну, в лучшем случае разве на пару минут, не больше. Со мной, видите ли, такая история: легче всего я — вероятно, потому, что привык без конца посетителей принимать, — как раз не один засыпаю, а в чьем-либо присутствии.

— Да спите, пожалуйста, господин секретарь, — обрадовался К. — Тогда и я, с вашего разрешения, сосну немного.

— Э-э нет, — снова усмехнулся Бюргель, — чтобы заснуть, мне, увы, одного приглашения недостаточно, разве во время разговора вдруг выпадет случай, разговор-то скорей всего меня усыпляет. Да, нервы при нашем деле ох как страдают. Я, к примеру, связной секретарь. Вы не знаете, что это такое? Так вот, я осуществляю самую прочную и надежную связь, — тут он от радости невольно потер руки, — между Фридрихом и деревней. Я обеспечиваю координацию между замковыми секретарями и секретарями в деревне, по большей части я и сам в деревне нахожусь, но не постоянно, в любую секунду я должен быть готов к вызову в Замок, — видите, саквояж стоит? Жизнь, что и говорить, беспокойная, не всякий выдержит. С другой стороны, и то верно, что мне без подобного рода работы уже не обойтись, всякая другая показалась бы мне пресной. А как с вашим землемерным делом?

— Я сейчас ничем таким не занимаюсь, как землемеру мне тут работы не дают, — ответил К., особенно не задумываясь, ибо всеми помыслами сосредоточился лишь на одном — чтобы Бюргель заснул, но и к этому стремился скорее по обязанности, проформы ради, из некоего чувства долга перед собой, в глубине души понимая, что мгновение, когда Бюргель уснет, еще где-то необозримо далеко.

— Поразительно, — сказал Бюргель, энергично откидывая голову назад и одновременно извлекая откуда-то из-под одеяла блокнотик, явно вознамерившись что-то записать. — Вы землемер, а землемерных работ вам не поручают.

К. машинально кивнул, поверх спинки кровати он вытянул левую руку и теперь приклонил на нее голову; он давно то так, то этак пытался устроиться поудобнее, теперешняя поза оказалась самой удобной из всех, теперь ему легче было Бюргеля слушать.

— Я готов, — продолжал Бюргель, — проследить за этим лично. Здесь у нас, будьте уверены, не такая постановка дела, чтобы специалиста по назначению не использовать. Да вам, должно быть, и обидно, разве сами вы от этого не страдаете?

— Страдаю, — медленно проговорил К. и про себя улыбнулся, ибо как раз сейчас он не страдал от этого ни чуточки. Да и любезность Бюргеля особого впечатления на него не произвела. Дилетантство, чистой воды дилетантство. Не зная обстоятельств, при которых воспоследовал вызов К., трудностей, которые этот вызов в общине и в Замке встретил, всех запутанных хитросплетений, которые выдались уже во время его пребывания здесь или еще только намечаются, — ничего обо всем этом не ведая, даже вида не показывая, как следовало бы ожидать, от секретаря, что ему хотя, бы отдаленно кое-что о деле известно, он вызывается вот так запросто, одним мановением руки, с помощью жалкого блокнотика, все сразу взять и уладить.

— Сдается мне, вам уже довелось изведать некоторые разочарования, — заметил Бюргель, тем самым все же доказывая, что худо-бедно в людях разбирается, да и вообще, как время от времени, с самой первой минуты в этой комнате, внушал себе К., Бюргеля недооценивать не следовало, однако здраво судить о чем бы то ни было, кроме собственной усталости, ему, при нынешнем состоянии, было сложно. — Нет-нет, — продолжал Бюргель, словно отвечая на мысли К. и услужливо избавляя его от труда их высказывать, — разочарования не должны вас пугать. Здесь, по первому впечатлению, многое рассчитано на то, чтобы людей отпугнуть, а новоприбывшему иные преграды и вовсе кажутся глухой стеной. В истинное положение вещей я вникать не собираюсь, быть может, видимость и впрямь соответствует сути, на моем посту мне об этом судить трудно, нет, знаете ли, необходимой дистанции, но поверьте, иной раз выпадают случаи, которые в общий ряд почти никак не вписываются, случаи, при которых одним словом, одним взглядом, одним доверительным жестом человек может достичь гораздо большего, чем другие способны добиться ценой изматывающих, пожизненных усилий. Да-да, так оно и есть. Правда, с другой стороны, в конечном счете эти случаи все равно вписываются в общий порядок, поскольку никто их никогда не использует. Но почему, почему их не используют, снова и снова спрашиваю я себя?

К. понятия не имел почему, он хотя и чувствовал, что слова Бюргеля очень даже имеют к нему касательство, однако именно сейчас все имеющее к нему касательство внушало ему крайнее отвращение, он даже голову слегка в сторону отвел, как бы пропуская вопросы Бюргеля мимо себя и всем видом показывая, что вопросы эти не способны его задеть.