И хотя К. не особенно и скорее невольно напирал на то, что помощь ему не нужна только против учителя, Ханс очень ясно все оттенки расслышал и тотчас спросил, не нужна ли К. помощь в чем другом, он с радостью поможет, а если сам не в силах, попросит маму, она-то поможет наверняка ^{18} . Вот и отец, когда у него неприятности, всегда просит маму помочь. Кстати, мама уже как-то раз про К. спрашивала, сама она из дома почти не выходит, тогда, у Лаземана, можно считать, исключительный случай был, однако он, Ханс, часто там бывает, к детям Лаземана приходит поиграть, вот мама однажды его и спросила, а что, не заходил ли, часом, снова землемер. Правда, мама очень слабенькая и усталая, без дела, зря ее выспрашивать нельзя, поэтому он тогда только и сказал, что землемера у Лаземанов больше не видел, а с тех пор разговора об этом не было; зато теперь, когда Ханс его в школе встретил, он нарочно заговорил с К., теперь-то будет что матери рассказать. Мама больше всего любит, когда ее желания без всяких просьб угадывают и исполняют. На это К., после некоторого размышления, ответил, что помощь ему не нужна, он ни в чем не нуждается, однако со стороны Ханса очень мило, что он хочет помочь, и он, К., за доброе намерение весьма ему благодарен, вполне возможно, когда-нибудь ему что и понадобится, он тогда обязательно обратится, адрес у него теперь есть. Зато вот он, К., со своей стороны, мог бы, наверно, помочь уже сейчас, ему больно смотреть, что мать Ханса недомогает и, судя по всему, никто здесь в ее недуге не разобрался; а в таких запущенных случаях может наступить серьезное ухудшение вообще-то не слишком даже серьезной болезни. Так вот, он располагает некоторыми познаниями во врачевании, и, что еще важнее, у него есть опыт в уходе за больными. Там, где иной раз оказывались бессильными врачи, ему сопутствовала удача. Дома его за целительские способности даже «горьким зельем» прозвали. Во всяком случае, он хотел бы взглянуть на мать Ханса и поговорить с ней. Быть может, он сумеет помочь дельным советом, хотя бы ради Ханса он сделает это с радостью. Услышав такое предложение, Ханс поначалу просиял, что подбило К. на еще большую настойчивость, однако итог вышел неблагоприятный, ибо с какой бы стороны К. ни заходил, Ханс, внешне даже без особого сожаления, на все вопросы отвечал, что чужим к маме никак нельзя, ее надобно беречь, ведь волноваться ей вредно; после прошлого раза, хотя К. и перемолвился-то с ней всего лишь парой слов, она несколько дней с постели не вставала, впрочем, такое с ней случается часто. А отец в тот раз очень на К. осерчал и ни за что не позволит, чтобы К. маму навестил, он тогда, наоборот, сам хотел к К. пойти и проучить его за такое поведение, только мама его и удержала. А главное, сама мама в общем-то ни с кем говорить не хочет, и ее вопрос насчет К. тут вовсе не исключение, напротив, раз уж она о К. упомянула, то могла бы высказать и пожелание его увидеть, но она этого не сделала и тем самым ясно выразила свою волю. Значит, она хотела про К. только услышать, а говорить с ним не хотела. И вообще ее недомогание — не совсем болезнь, она прекрасно знает причины своего нездоровья, иногда даже намеком дает понять, что, вероятно, все дело в здешнем воздухе, она его плохо переносит, но и уезжать из этих мест не хочет, из-за отца и детей, да и чувствует себя уже получше, не то что прежде. Вот в общем-то и все, что К. удалось узнать; кстати, смышленость и даже изворотливость Ханса возрастали на глазах, ибо теперь он явно старался мать от К. оградить, от того самого К., которому совсем недавно якобы так хотел помочь; больше того, в своем благом намерении не подпускать К. к матушке он даже опровергал теперь кое-какие свои прежние утверждения, например относительно ее болезни. Тем не менее К. и сейчас ясно видел, что Ханс по-прежнему хорошо к нему настроен, просто когда дело касалось матери, он забывал про все на свете; кто бы и каким бы образом ни затевал что-нибудь неугодное матери, он вмиг оказывался нехорош, сейчас это был К., но ведь мог бы, к примеру, оказаться и отец. К. именно это и решил испробовать, сказав, что со стороны отца, конечно, весьма благоразумно оберегать мать от малейшего беспокойства, предполагай он, К., нечто подобное, он бы, разумеется, никогда с мамой Ханса заговорить не осмелился, так что и сейчас, задним числом, просит передать домашним свои извинения. С другой стороны, он не вполне понимает, почему отец, если причины недуга установлены с такой очевидностью, как утверждает Ханс, удерживает мать от смены обстановки, не давая ей возможности подышать другим воздухом; именно удерживает, тут иначе не скажешь, ведь не уезжает она только из-за него и из-за детей, но детей она могла бы взять с собой, ей не обязательно уезжать надолго, да и далеко ездить не придется; совсем рядом, наверху, на замковой горе воздух наверняка совсем другой. Расходов на такую поездку отцу вряд ли пристало бояться, как-никак он знаменитый на всю округу сапожный мастер, вдобавок у него или у матери наверняка найдутся в Замке родные и знакомые, которые с радостью примут ее погостить. Почему в таком случае он ее не отпускает? С такой болезнью шутить не стоит, он, К., видел маму Ханса лишь мельком, но ее бледность и слабость настолько бросались в глаза, что просто вынудили К. заговорить с ней, он сразу удивился, как это больную оставляют в спертом, душном воздухе, посреди всеобщего мытья и стирки, да еще кричат и горланят при ней без зазрения совести. Отец, видимо, просто не знает, о каком заболевании идет речь, и, если даже в последнее время, быть может, наступило улучшение, болезнь эта капризная, с норовом, и в конце концов, если с ней не бороться, она наваливается всею силой, а тогда уж ничем не помочь. Так что, если К. нельзя с матерью Ханса поговорить, может, было бы неплохо хоть с отцом побеседовать, обратив его внимание на все эти вещи.

Ханс выслушал К. очень внимательно, почти все понял, да и в том, чего не понял, все равно явственно ощутил угрожающую серьезность положения. И тем не менее ответил, что К. поговорить с отцом никак нельзя, отец его невзлюбил и, наверно, будет обходиться с ним так же, как учитель. Он сказал все это, упомянув о К. с застенчивой улыбкой, а об отце — с ожесточением и горечью. Однако добавил, что, вероятно, К. все же мог бы поговорить с мамой, но только без ведома отца. Тут Ханс задумался, напряженно глядя в одну точку, ну совсем как женщина, намеревающаяся совершить нечто недозволенное и практично прикидывающая, как бы провернуть это безнаказанно, после чего объявил, что послезавтра, наверно, можно попробовать, отец вечером идет в «Господское подворье», у него там с кем-то встреча, и тогда он, Ханс, вечером зайдет за К. и отведет того к маме, если, разумеется, мама согласится, что еще большой вопрос. Прежде всего потому, что она ни в чем отцу не перечит, во всем ему уступает, даже в затеях, вздорность которых и ему, малолетке, очевидна. По всему выходило, что Ханс, полагая, будто хочет помочь К., просто сам себя обманывает, на самом-то деле это он ищет у К. подмоги против отца и, раз уж не удалось найти помощи среди прежних знакомых, пытается выведать, не может ли этот откуда ни возьмись появившийся чужак, которого вон даже мама заприметила и в разговоре упомянула, ему пособить. Пусть неосознанно, но до чего скрытным и почти хитрым оказался этот мальчуган, хотя прежде ни в словах его, ни в повадке вроде бы и намека не было на лукавство, и только теперь, задним числом, из случайных оговорок или с умыслом выпытанных признаний оно так ясно вышло наружу. И вот уже он при К. пускается в долгие рассуждения о том, какие предстоит одолеть трудности, нет, при всем желании Ханса трудности почти непреодолимы, не зная, как быть, он подолгу задумывался, то и дело с надеждой устремляя на К. взгляд своих недоуменных, беспокойно моргающих глаз. До ухода отца матери ничего говорить нельзя, иначе отец непременно узнает и все сорвется, значит, сказать можно лишь после, но и тогда, с учетом состояния матери, не сразу, а исподволь, улучив подходящий предлог, лишь тогда он сможет спросить у матери разрешения и только после этого пойти за К., да вот не будет ли слишком поздно, не грозит ли им уже возвращение отца? Нет, никак не получается, невозможно. К. в ответ стал доказывать, что, напротив, ничего невозможного тут нет. Напрасно Ханс думает, будто им не хватит времени, короткой встречи, короткого разговора вполне достаточно, да и ходить за ним Хансу не придется. К. спрячется где-нибудь около дома и подождет, а когда Ханс подаст знак, войдет. Нет, не согласился Ханс, опять проявляя особое радение о матери, ждать возле дома никак нельзя, без ведома матери К. вообще не должен к ним отправляться, в такой тайный от матери сговор с К. он, Ханс, вступать никак не может, он должен привести К. только из школы и не раньше, чем мама, обо всем уже зная, даст на то свое согласие. Хорошо, сказал К., тогда оно и вправду рискованно, тогда и вправду не исключено, что отец застигнет его у них дома, и даже если этого не случится, мать, из одного только опасения, что такое может произойти, К. прийти не позволит, так или иначе, но во всех случаях выходит, что из-за отца все сорвется. Тут Ханс в свою очередь нашел что возразить, и так они препирались еще довольно долго. Давно уже К. подозвал Ханса с парты к своему учительскому столу и, поставив его перед собой между коленей, время от времени поощрительно поглаживал по головке. Наверно, именно эта его отеческая ласка, которой мальчик, впрочем, изредка противился, помогла им в конце концов прийти к согласию. Порешили вот на чем: сперва Ханс расскажет матери все как есть, однако, чтобы облегчить ей согласие на встречу, добавит, что К. и с самим Брунсвиком поговорить хочет, правда, не по поводу его жены, а о своих делах. Это, кстати, было и правильно, в ходе разговора К. вдруг вспомнил, что Брунсвик, каким бы опасным и злым смутьяном он ни казался, врагом его, в сущности, быть никак не может, ведь это он, по крайней мере, если верить словам старосты, выступил во главе тех, кто, пусть из политических соображений, требовал вызова землемера. Выходит, прибытие К. в деревню Брунсвику явно на руку; тогда, правда, становилась почти непонятной негостеприимная встреча в первый день и неприязнь, о которой говорил Ханс, но, как знать, может, Брунсвик тем и обижен, что К. не к нему первому обратился за помощью, а может, всему виной еще какое-то недоразумение, которое потом мигом, в двух словах, разъяснится. И если они действительно поладят, тогда в лице Брунсвика К. получит подмогу и против учителя, и даже против самого старосты, тогда, быть может, удастся вскрыть все бюрократические махинации — а что же это еще, как не махинации? — с помощью которых эти двое, староста и учитель, не допускают его к замковому начальству, запихнув его на должность школьного смотрителя; если же между старостой и Брунсвиком возобновится борьба за землемера, то есть за К., Брунсвик непременно станет перетягивать К. на свою сторону, К., само собой, будет частым гостем в его доме, сумеет в пику старосте воспользоваться связями и возможностями Брунсвика, и вообще мало ли чего он таким образом сумеет добиться, а уж возле той женщины он наверняка часто сможет бывать, — вот так он играл своими мечтами, а мечты играли им, в то время как Ханс, всецело поглощенный мыслями о матери, с тревогой и надеждой взирал на умолкшего К., как взирают на врача, что у постели тяжелобольного надолго задумался, решая, какое все-таки назначить лечение. С предложением К., что он якобы намерен поговорить с Брунсвиком по поводу вызова землемера, Ханс согласился, правда, только потому, что таким образом удавалось оградить мать от возможного отцовского гнева, да и то лишь в крайнем случае, до которого, бог даст, дело и не дойдет. Он только поинтересовался, как К. собирается объяснить отцу поздний час своего визита, и в конце концов, хотя и слегка помрачнев, удовлетворился довольно-таки странной придумкой К. в том смысле, что унизительная должность и невыносимое тиранство учителя довели его до крайности и он в порыве отчаяния явился в столь позднее время, позабыв о всякой вежливости.