— Да ладно вам, госпожа трактирщица, — возразил К. — Вовсе это не единственный путь к Кламму, и ничуть он не важнее других путей. А вы, значит, господин секретарь, решаете, доводить до сведения Кламма то, что я скажу, или не доводить?

— Безусловно, — проронил Момус и, гордо потупив очи, посмотрел куда-то себе под ноги, сперва в одну сторону, потом в другую, хотя смотреть там было совершенно не на что. — Иначе для чего бы мне быть секретарем?

— Вот видите, госпожа трактирщица, — сказал К., — вовсе не к Кламму мне нужно пути искать, а сперва к господину секретарю.

— И я вам этот путь хотела открыть, — живо откликнулась трактирщица. — Разве не предлагала я вам нынче утром передать вашу просьбу Кламму? И сделать это можно было через господина секретаря. Но вы не захотели, а теперь у вас все равно другого пути нету. Хотя после сегодняшнего вашего фортеля, когда вы чуть ли не напасть на Кламма удумали, видов на успех у вас и того меньше. И все же эта последняя, крошечная, исчезающая, считайте что и не существующая вовсе надежда — единственное, что у вас остается.

— Интересно, однако, получается, госпожа трактирщица, — заметил К. — Поначалу вы меня всячески разубеждали к Кламму пробиваться, а теперь к моей просьбе вон как серьезно относитесь и даже считаете, что в случае неудачи я вообще пропащий человек? Как понимать, что сперва вы от чистого сердца пытаетесь отговорить меня к Кламму рваться, а теперь якобы столь же искренне чуть ли не толкаете меня на путь к Кламму, хотя путь этот, как вы сами признаете, до самого Кламма, вероятно, и не доведет?

— Это я-то вас толкаю? — изумилась трактирщица. — Да разве это называется «толкать», если я говорю, что попытки ваши безнадежны? Это уж совсем был бы лихой номер — таким манером ответственность с себя на меня перевалить, с больной головы на здоровую. Может, это присутствие господина секретаря вас на такие шутки подбивает? Нет уж, господин землемер, никуда я вас не толкаю. В одном только сознаюсь: я вас, когда впервые увидела, похоже, малость переоценила. Быстрота, с какой вы Фриду окрутили, меня испугала, я не знала, чего еще от вас ждать, и, не найдя других способов предотвратить новые несчастья, пыталась пронять вас просьбами и угрозами. Но теперь я обо всем спокойнее судить научилась. По мне, так делайте что хотите. От дел ваших разве что там, во дворе, в сугробах глубокие следы остаются, но больше-то нигде.

— По-моему, концы с концами тут не слишком вяжутся, — сказал К., — но я удовольствуюсь тем, что благодаря вам саму эту неувязку подметил. А теперь я просил бы вас, господин секретарь, сказать мне, верно ли утверждает госпожа трактирщица: а именно что показания мои, которые вы сейчас намерены запротоколировать, среди последствий своих имеют предполагать для меня возможность предстать перед Кламмом? Если так, я тотчас же готов ответить на все вопросы. В этом отношении я вообще готов на все.

— Нет, — ответил Момус. — Тут одно с другим никак не связано. У меня пока одна забота: подать для регистратуры Кламма сводку о событиях в деревне по состоянию на сегодняшнюю вторую половину дня. Сводка уже готова, осталось только два-три пробела заполнить с вашей помощью, так, для порядка, никакой другой цели протокол не имеет и достигнуть не может.

К. молча посмотрел на хозяйку.

— Ну что вы на меня так смотрите? — возмутилась та. — Или, по-вашему, я что-то другое говорила? И вот так он всегда, господин секретарь, всегда вот так. Передергивает все, что ему ни скажи, а потом утверждает, будто бы ему все неверно сообщили. С самого начала я не переставала и не перестану ему твердить, что нет у него ни малейшей надежды попасть к Кламму на прием, а коли надежды нет, то и протокол ее не даст. Казалось бы, куда яснее? Далее я ему объясняю, что протокол — единственная действительная служебная связь с Кламмом, какую он может установить, и это ведь тоже достаточно ясно сказано и сомнению не подлежит. Но раз он все равно мне не верит и, не оставляя надежды, постоянно — уж не знаю, ради чего и зачем, — стремится к Кламму проникнуть, то и тогда, даже если с его колокольни смотреть и его мыслями думать, помочь ему в силах только единственно возможная служебная связь с Кламмом, то бишь этот вот протокол. Одно это я и сказала, а кто утверждает другое, тот просто злонамеренно перевирает мои слова.

— Если так, госпожа трактирщица, — сказал К, — то прошу прощения, значит, я вас неправильно понял, мне-то показалось, совершенно ошибочно, как теперь выясняется, что совсем недавно, по вашим же словам, выходило, будто какая-никакая, пусть самая крошечная надежда у меня все-таки есть.

— Разумеется, — отвечала трактирщица, — именно так я и считаю, хоть вы опять мои слова передергиваете, пусть теперь в другую сторону. Вся ваша надежда, по моему рассуждению, связана с протоколом и только на нем и держится. Однако не настолько это просто, чтобы наскакивать на господина секретаря с вопросом: «А если я на вопросы отвечу, меня к Кламму допустят?» Когда дитя малое этак спрашивает, люди только посмеются, но коли взрослый человек так себя ведет, это уже оскорбление власти, просто господин секретарь деликатностью своего ответа милостиво закрыл на вашу неучтивость глаза. Надежда, которую я имею в виду, в том лишь и состоит, что благодаря протоколу у вас, быть может, устанавливается связь, ну, или что-то вроде связи с Кламмом. Разве этого мало для надежды? А спроси вас, какие у вас заслуги, чтобы такой надежды сподобиться, разве вы хоть что-нибудь сможете назвать? Правда, ничего более определенного об этой надежде сказать нельзя, в особенности же господин секретарь с учетом его служебного положения и намеком не имеет права ни о чем подобном обмолвиться. У него, как он сам сказал, сейчас одна задача: подать сводку о событиях в деревне по состоянию на сегодняшнюю вторую половину дня, порядка ради, а больше он ничего и не скажет, даже если вы прямо сейчас, опираясь на мои слова, его спросите.

— Господин секретарь, — немедля спросил К., — а Кламм этот протокол будет читать?

— Нет, — ответил Момус, — с какой стати? Не может Кламм читать все протоколы, он их вообще не читает, не приставайте, говорит, ко мне с вашими протоколами.

— Господин землемер, — застонала трактирщица. — Ну просто мочи нет такие ваши вопросы слушать! Да какая вам необходимость или хотя бы желательность, чтобы Кламм этот протокол прочел и все слово в слово узнал про подробности вашей ничтожной жизни? Почему вы вместо этого нижайше не попросите данный протокол от Кламма скрыть — просьба, кстати, столь же неразумная, как и предыдущая, ибо как можно от Кламма что-то скрыть, — но она по крайней мере выказала бы симпатичные стороны вашего характера? И какая тут надобность для того, что вы называете вашей надеждой? Разве сами вы не сказали, что были бы рады возможности предстать и говорить перед Кламмом, даже если бы он вас не видел и не слышал? И разве не достигается протоколом эта цель, а может, и нечто большее?

— Большее? — переспросил К. — Это каким же образом?

— Когда же, наконец, вы перестанете требовать, чтобы вам, как ребенку, все разжевывали да в рот клали! — воскликнула трактирщица. — Кто же даст вам ответы на такие вопросы? Протокол поступит в регистратуру Кламма, это вы слышали, а ничего больше с определенностью и сказать нельзя. Но разве известно вам в полной мере значение протокола, значение господина секретаря, значение регистратуры? Понимаете ли вы, что это значит, когда господин секретарь вас допрашивает? Быть может — и очень даже вероятно — он и сам этого не понимает! Его дело спокойно тут сидеть, исполнять свой долг, порядка ради, как он сам говорит. Но вы только вникните: его назначил сам Кламм, он вершит дела именем Кламма, и всякое его дело, пусть оно до Кламма и не доходит, заранее отмечено согласием Кламма. А как на что-то может иметься согласие Кламма, если это не исполнено духа Кламма? Не подумайте, что я норовлю господину секретарю неуклюже польстить, у меня этого и в мыслях нет, да он бы и не позволил ничего подобного, я ведь не как о самостоятельной личности о нем говорю, а лишь о том, кто он таков, когда действует по согласию Кламма, как вот сейчас. Тогда он инструмент, орудие в руке у Кламма, и горе всякому, кто вздумает его ослушаться.