- Говоришь, продавать что-то будем, а, Дядёк? - сказал Боз.

- Избавьтесь от «Лунной Дымки». Сбывайте все подчистую, - пробормотал Дядёк себе под нос. Смысла слов он не понимал. Он просто дал им выговориться, раз уж они так рвались на волю. - Продавайте, - сказал он.

Боз улыбнулся с насмешливой жалостью.

- Продавать? Подчистую? - переспросил он. - О’кей, Дядёк, - мы ее продадим. - Он поднял одну бровь. - А что продавать-то будем, Дядёк?

Зрачки у него были какие-то особенно блестящие, острые.

Дядёк забеспокоился под прицелом этих светящихся желтым светом зрачков, под сверкающим взглядом Боза - и ему становилось все больше не по себе, потому что Боз не сводил с него глаз. Дядёк посмотрел в сторону, случайно заглянул в глаза нескольким своим соседям - увидел, что глаза у всех одинаково тусклые, даже у сержанта Брэкмана были тусклые, снулые глаза.

Боз неотступно сверлил глазами Дядька. Дядёк почувствовал, что придется снова встретиться с ним взглядом. Зрачки Боза казались яркими, как бриллианты.

- Ты меня-то помнишь, Дядёк? - спросил Боз.

Этот вопрос насторожил Дядька. По какой-то причине было очень важно, чтобы он Боза не помнил. Он обрадовался, что и вправду его не помнит.

- Боз, Дядёк, - сказал темнокожий солдат. - Я - Боз.

Дядёк кивнул.

- Как поживаешь? - сказал он.

- Поживаю - не то чтобы очень уж плохо, - сказал Боз. Он тряхнул головой. - А ты обо мне совсем ничего не помнишь, Дядёк?

- Нет, - сказал Дядёк. Память его подзуживала, нашептывала, что он мог бы вспомнить кое-что про Боза, если бы постарался как следует. Он заставил свою память заткнуться.

- Виноват, - сказал Дядёк. - Ничего не припомню.

- Да мы же с тобой - приятели, напарники, - сказал Боз. - Боз и Дядёк.

- А-а, - сказал Дядёк.

- Помнишь, что такое «система напарников», Дядёк? - сказал Боз.

- Нет, - сказал Дядёк.

- У каждого солдата в каждом взводе есть напарник, - сказал Боз. - Напарники сидят в одном окопе, плечом к плечу идут в атаку, прикрывают друг друга. Один напарник попал в беду в рукопашной - второй приятель приходит на помощь, сунул нож под ребро - и порядок.

- А-а, - сказал Дядёк.

- Забавно, - сказал Боз, - что человек забывает в госпитале, а что он все же помнит, как они там ни бьются. Мы с тобой целый год работали на пару, а ты взял да забыл. А вот про сигареты ты что-то плетешь. Какие сигареты, Дядёк?

- Я позабыл, - сказал Дядёк.

- Давай припоминай, - сказал Боз. - Ты же только что помнил.

Он нахмурился и сощурил глаза, как будто помогал Дядьку вспоминать.

- Уж больно хочется знать, что человек может вспомнить после госпиталя. Постарайся, припомни все, что сможешь.

В манере Боза была какая-то женственная вкрадчивость - так опытный сутенер треплет педика по подбородку, улещивая его, как младенца.

Но Дядёк Бозу нравился, и это тоже проглядывало в его обращении.

Дядька охватила жуть: показалось, что он и Боз - единственные живые люди в этом бараке, а кругом - одни роботы со стекляшками вместо глаз, да притом еще и плоховатые роботы. А у сержанта Брэкмана, которому полагалось по должности быть командиром, энергии, инициативы и прочих командирских качеств было не больше, чем в мешке с мокрыми перьями.

- Ну, рассказывай, рассказывай все, что помнишь, Дядёк, - льстиво пел Боз. - Дружище, - уговаривал он, - ты уж вспомни, сколько можешь, а?

Но не успел Дядёк ничего вспомнить, как в голове вспыхнула боль, которая заставила его там, на плацу, своими руками совершить казнь. Но на этот раз боль не прошла после первого предупредительного удара. Под бесстрастным взглядом Боза боль в голове Дядька нарастала, билась, бесновалась, жгла огнем.

Дядёк встал, уронил винтовку, вцепился пальцами в волосы, зашатался, закричал и свалился как подкошенный.

Дядёк пришел в себя, лежа на полу барака, а Боз, его напарник, смачивал ему виски мокрой холодной тряпкой.

Товарищи Дядька стояли кольцом вокруг Дядька и Боза. На лицах солдат не было ни удивления, ни сочувствия. По их лицам можно было понять, что Дядёк сморозил какую-то глупость, недостойную солдата, и получил по заслугам.

У них был такой вид, будто Дядёк проштрафился, высунувшись из окна на виду у противника, или стал чистить винтовку, не разрядив, или расчихался в дозоре, или подцепил венерическую болезнь и не доложил об этом, а может, не выполнил прямой приказ или проспал побудку, держал у себя в сундучке книжку или гранату на взводе, а может, еще стал расспрашивать, кто организовал Армию и зачем...

Единственным, кто пожалел Дядька, был Боз.

- Я один во всем виноват, Дядёк, - сказал Боз.

Сержант Брэкман растолкал солдат, встал над Дядьком и Бозом.

- Что он натворил, Боз? - сказал Брэкман.

- Да я над ним подшутить хотел, сержант, - без улыбки ответил Боз, - подначил его, чтобы вспомнить прошлое, сколько сумеет. Откуда я знал, что он и вправду начнет копаться в своей памяти.

- Хватило ума - шутить с человеком, когда он пришел из госпиталя, - проворчал Брэкман.

- Да знаю - знаю я, - ответил Боз, мучаясь раскаянием. - Он же мой напарник, - сказал он. - Черт бы меня побрал!

- Дядёк, - сказал Брэкман, - тебя что, не предупреждали в госпитале, чтобы не смел вспоминать?

Дядёк слабо помотал головой.

- Может, и предупреждали, - сказал он. - Они мне много чего говорили.

- Вспоминать, Дядёк, - это последнее дело, - сказал Брэкман. - Тебя и в госпиталь за это самое забрали - слишком много помнил.

Он сложил свои короткопалые ладони лодочкой, держа в них ту головоломную задачу, которую представлял собой Дядёк.

- Святые угодники, - сказал он. - Ты слишком много вспоминал, Дядёк, так что солдатом ты был никудышным.

Дядёк уселся на полу, приложил ладонь к груди, почувствовал, что рубашка спереди вся намокла от слез. Он думал, как сказать Брэкману, что он вовсе и не старался вспомнить прошлое, он сердцем чувствовал, что этого делать нельзя - и что боль поразила его, несмотря на это. Но он ничего не сказал Брэкману, боясь новой вспышки боли.

Дядёк застонал и смахнул с век последние капли слез. Он не хотел ничего делать без прямого приказа.

- А что до тебя, Боз, - сказал Брэкман, - сдается мне, что если ты с недельку помоешь нужник, это тебя, может быть, и отучит лезть с шутками к человеку, который только что из госпиталя.

Что-то неуловимое в памяти Дядька подсказало ему, чтобы он повнимательней следил за Брэкманом и Бозом, за выражением их лиц. Это было почему-то очень важно.

- С недельку, сержант? - переспросил Боз.

- Да, черт меня... - сказал Брэкман и вдруг затрясся и зажмурился. Ясно - антенна только что угостила его легким уколом боли.

- Целую неделю, а? - повторил Боз с невинным видом.

- День, - сказал Брэкман, и это прозвучало как- то вопросительно, безобидно.

И снова Брэкман дернулся от боли в голове.

- А когда приступать, сержант? - спросил Боз.

Брэкман замахал короткопалыми руками.

- Да ладно, - сказал он. Вид у него был потрясенный, потерянный, затравленный, как будто его предали. Он набычился, опустил голову - словно для того, чтобы лучше справиться с болью, если она снова накатит. - Покончить с шуточками, черт побери, - сказал он хрипло, с натугой. И заторопился, бросился в свою комнату в конце барака и изо всех сил хлопнул дверью.

Командир роты, капитан Арнольд Барч, вошел в барак без предупреждения, чтобы застать всех врасплох.

Боз первым увидел его. Боз сделал то, что должен был сделать солдат в подобных обстоятельствах. Боз закричал:

- Смммии-р-р-р-на!

Воздал команду, хотя был простым рядовым. По причудам военного регламента самый последний рядовой может скомандовать остальным солдатам и вольноопределяющимся офицерам «смирно!», если он раньше всех заметит присутствие строевого офицера в любом крытом помещении вне поля боя.

Антенны всех военнослужащих мгновенно включились, выпрямляя спины солдат, заставляя их встать навытяжку, втянуть животы, подобрать зады - опустошая их мозг. Дядёк вскочил с полу и стоял, окаменев, сдерживая дрожь.