Литмир - Электронная Библиотека

Между тем выпускные поднимаются в классы. Капочка Малиновская шепчет по дороге, шедшей с ней в паре и все еще продолжавшей всхлипывать, как не утешившийся после перенесенного наказания ребенок, Тольской:

— А все это потому произошло, что даром Божиим пренебрегаешь… Хлеб, пищу Господню, в учебники суешь кое-как… Грех это… Взыщется за все… Ересь… Вот и…

— Ах, молчи, пожалуйста! И без тебя тошно.

Действительно тошно… И не одной Лиде Тольской, но и всем остальным. Благодаря не удавшейся экскурсии Золотой Рыбки в сторожку Ефима, маленькая Тайна осталась без обеда. Неужели же ей придется довольствоваться сегодня жидкими невкусными щами и кашей, которые получает из казенной кухни Ефим? Ведь маленькая Тайна не привыкла к такой грубой пище. Ежедневно ей носили обед с институтского стола. Бедняжка, она, наверное, голодна сейчас, ей хочется кушать, она ждет своей обычной обеденной порции. Что им делать теперь? Как помочь малютке? Все эти мысли волнуют не одну впечатлительную девичью головку: они не дают покоя никому из выпускных. Все остальное отошло на второй план.

Депутация к начальнице не состоялась: ее отложили более благополучного случая. Все грустны и встревожены. Все ждут исхода и не находят его.

Глава VIII

«Т-а и-та объелась. У Т-а и-ты заболел животик. Бисмарк просил кого-нибудь придти к нему…»

Эту лаконическую записку, нацарапанную карандашом, принесла лазаретная девушка Даша, случайно встретившая Ольгу Галкину в коридоре, и вручила ее Нике Баян.

Был вечер. Воспитанницы готовили уроки к следующему дню.

— Mesdames, — встревоженная полученным известием, крикнула, вбегая на кафедру, Ника, — mesdames, нужно кому-нибудь идти в сторожку. Т-а и-та больна. Вот записка.

— Т-а и-та? Кто это такой? — спросила Балкашина.

— Неужели не догадываетесь, — сердито ответила Ника.

— А! Т-а, это — Тайна, а и-та — это института! — хлопая в ладоши воскликнула Шарадзе, довольная своей находчивостью. — Значит, это наша Тайна больна?

— Да, да, да! И Севилья из предосторожности написала «Т-а и-та», чтобы никто не догадался… Тайна больна, — продолжала Ника. — Надо ее сейчас навестить… Мы пойдем к ней на этот раз только двое: я и Валя Балкашина. Она кое-что смыслит в лечении. Так будет безопаснее. Да и двое мы не потревожим малютку. Ах, подумать страшно, чем и как она больна. Пойдем скорее к ней, Валя!

Худенькая девушка бессильно кивает головой, потом, приподняв крышку пюпитра, долго копошится у себя в ящике. Слышится звон склянок… Бульканье капель, какой-то шорох…

— Ну что, Валерьяночка, идем?

— Конечно, Ника, конечно…

— Только возвращайтесь скорее, mesdames. Не мучайте, — слышатся вокруг них взволнованные голоса остальных воспитанниц. — А то мы тут, Бог знает что будем думать о болезни Тайны. Мучиться, волноваться.

— Да поцелуйте ее от тети!

— От дедушки!

— От мамы!

— От тети!

— И от меня!

— И от меня!

— Ото всех, ото всех поцелуем, не беспокойтесь, — спешат Ника и Валя заверить в один голос подруг.

— От меня увольте, пожалуйста, не надо, — брезгливо тянет Лулу Савикова.

— Ах, пожалуйста, не трудись. Очень нужны Тайночке твои препротивные поцелуи!.. — неожиданно вспыхивает Баян.

— Какое выражение. Fi donc!16 Стыдитесь, Баян, — жеманно поджимая губки, цедит Лулу, и все ее худенькое продолговатое лицо изображает пренебрежение и брезгливость.

— Ну, уж молчите, m-lle Комильфо, не до выражений тут, когда Тайночка больна, — сердится пылкая Шарадзе.

— Какое мне дело до нее… — пожимает снова Лулу плечами.

— Конечно, тебе нет дела до Тайны… Ты ее мачеха, ты ее не любишь нисколько… — горячится Золотая Рыбка, и глаза ее загораются и сверкают, как угольки. — И за это тебя ненавижу, да, ненавижу, прибавляет она совсем уже сердито.

— Какие у вас грубые манеры, Тольская, — презрительно бросает Лулу.

— Зато есть сердце, — вступается за подругу Хризантема, — а у тебя, вместо сердца, кусок приличия и больше ничего.

— Да не ссорьтесь вы, mesdam'очки! Брань и ссоры — ересь и грех, противные Богу, — стонет со страдальческим лицом Капа Малиновская.

— Mesdamts, довольно. Мы идем.

И Ника Баян с Валей Балкашиной, взявшись под руку, исчезают из класса.

В среднем классном коридоре все тихо и пустынно в этот вечерний час. Двери всех отделений закрыты плотно. Институтки всех классов погружены в приготовление уроков к следующему дню. Только за колоннами на площадке лестницы, у перил, мелькает какая-то серая фигура.

— Это Стеша… Бежим к ней… От нее узнаем все. Очевидно, она нас здесь поджидала, — срывается с губ Баян, и она стрелой мчится на лестницу.

— Стеша! Милая! Голубушка! Что с Тайночкой? Говорите, говорите скорее, не мучьте… — лепечут чрез минуту, перебивая одна другую, Ника и Валя.

Глаза у Стеши заплаканны. Кончик вздернутого носа покраснел и распух от слез.

— Барышни… Милые барышни… Мамзель Баян… Мамзель Балкашина… Несчастье с Глашуткой нашей… Уж такое несчастье!.. Уж как и сказать, не знаю!.. — всхлипнула Стеша, утирая передником лицо.

— Ну же! Ну! Какое несчастье? Говорите скорее.

— Отравилась Глашутка наша, — чуть слышно лепечет Стеша.

— Отравилась! Господи! Что еще! Каким образом?

Но Стеша молчит, не будучи в силах произнести ни слова, и только тихо, жалобно плачет.

Ника Баян с выражением ужаса смотрит на Валю. А у той разлились зрачки, и глаза округлились от испуга.

— Господи! Отравилась! Этого еще недоставало? Скорее, скорее к ней!

Снова схватились за руки и мчатся по лестнице вниз. И кажется, теперь никакая сила не сможет их остановить.

Уже за несколько саженей до сторожки девушки поражены тихими, жалобными стонами, несущимися оттуда.

Не теряя ни минуты, они мчатся к сторожке.

— Отворите, Ефим, это мы! Отворите! — стучит Баян у двери в каморку.

В тот же миг поворачивается ключ в замке, щелкает задвижка, и девушки входят в каморку.

Их встречает испуганный, взволнованный Ефим. Очки сползли у него на кончик носа. Старые близорукие глаза бегают из стороны в сторону.

— Голубчик Бисмарк, что случилось?

— Да плохо, барышни. Дюже плохо… Думаю ее к ночи в больницу везти… Как поулягутся все, проскочим как-нибудь задним ходом, — говорит он, тихим убитым голосом.

— В больницу? Ни за что!

Этот крик вырывается так непроизвольно и громко из груди Баян, что и старик Ефим и Валя Балкашина шикают и машут руками.

— А как же быть-то иначе? А коли помрет Глашутка-то? Куды я с мертвым-то телом денусь? — снова глухо произносит Ефим.

Жестом отчаяния отвечает ему Ника и проходит за ситцевую занавеску. Там, раскидавшись на постели, в жару мечется Глаша. Глаза ее странно блестят. Личико вытянулось и заострилось за несколько часов страданий. Ручонки судорожно дрожат, конвульсивными движениями пощипывая край одеяла.

С невыразимой нежностью склоняется над пышущим жаром личиком Ника Баян.

— Детка моя… Тайночка милая. Ты узнаешь свою бабушку Нику?

Глаза Глаши широко раскрыты. Запекшиеся губки тоже… Из тяжело дышащей груди вырываются звуки, похожие на свист. Она как будто видит и не видит склоненное над ней с трогательной заботой личико.

Ефим говорит в это время Вале:

— Уж такая напасть, такой грех, не приведи Господи. Взял я это газету после обеда… Дай почитаю, думаю… Что там у сербов делается да что господин король Фердинанд у братушек наших болгар. Опять же император Вильгельм заинтересовал меня своей политикой… А эта проказница, прости Господи, банку-то, что ей нынче с помадой барышня Лихачева подарили, утащила за занавеску, помаду-то всю выцарапала из банки, на булку намазала, ровно масло какое, да и съела… Ну, как тут не отравиться да не помереть… Часа не прошло, как начались колики да рвота. Плачет, стонет, мечется, того и гляди, весь институт переполошит. Уж я и так и этак… Понятно, в толк; не берет. Куда ей бедняжке…

16
{"b":"199089","o":1}