Цейтлин закурил сигару и угостил посла.

Они оба молчали. Посол знал, как взлетели цены,

знал

предупреждение

тайной

полиции

о

надвигающихся беспорядках, и был удивлен, увидев

сегодня министров и великих князей за игрой в

карты.

Цейтлин погрузился в собственные мысли. Он уже

пережил забастовки, демонстрации, погромы, две

войны, революцию 1905 года, становясь каждый раз

богаче и сильнее. Дома вновь царит спокойствие;

нехарактерная для него вспышка безумия и сомнения

прошла.

Прописанные

доктором

Гемпом

уколы

опия

поставили Ариадну на ноги; про развод забыли;

Сашеньку записали к профессору Раеву; Лала выглядит

спокойной, со всем согласной. Тревожил лишь Гидеон.

Где там этот бездельник, во что еще он вляпался?

31

Гидеон Цейтлин направлялся домой в большом

прогулочном авто

«Руссо-Балт», за рулем которого сидел дворецкий

Леонид. В кармане у Гидеона было двести рублей.

Казаки и гвардейцы поставили караулы у Литейного

моста, охраняя подступы к Главному штабу, военному

министерству и Зимнему дворцу. Но когда Гидеон

пересекал Невский, какие-то рабочие забросали его

машину камнями.

— Грязные спекулянты! — кричали они. — Мы

покажем вам, как грабить народ!

Камни посыпались на крышу автомобиля, но Гидеон,

всегда немного на взводе, даже когда не пил, совсем не

испугался.

— Я? Уж кто-кто, только не я! Дурачье, вам нужен мой

братец!

— проворчал он, ударяя себя по коленке. — Поехали,

Леонид! Это же не наша машина! Ха-ха!

Дворецкому, который и в хорошие времена был

весьма нервным водителем, сейчас стало и вовсе не до

смеха.

Они

остановились

у

десятого

номера

по

Рождественской, узкой улочке, застроенной новыми

большими домами. Гидеон выпрыгнул из машины,

поплотнее запахивая шубу с бобровым воротником.

— Тогда я поехал? — уточнил Леонид.

— Ладно, — ответил Гидеон, пообещавший своей

жене, детям и брату Самуилу больше времени

проводить дома. Но сейчас он не сдержался: — Хотя

лучше бы ты подождал меня.

— Извините, господин Цейтлин, я не могу долго

здесь оставаться, — ответил дворецкий. — Барон

сказал: «Отвезешь его домой — и возвращайся», а я

ведь служу у барона. Кроме того, рабочие могут

забросать машину камнями, а это прекрасный

автомобиль, господин Цейтлин, многим лучше «делоне»

или…

— Покойной ночи, Леонид, счастливого пути!

Ободряюще кивнув привратнику (и подумав про себя:

«Ты работаешь на охранку, ничтожество!»), Гидеон

прошел по отделанному мрамором коридору, открыл

дверь лифта (каковой являл собою произведение

ардеко из полированной бронзы и стали), нажал

кнопку шестого этажа. От выпитого коньяка и

шампанского у Гидеона в жилах бурлила кровь, в

животе горело и кружилась голова. Его жена Вера,

мать двоих его дочерей, опять была беременна, а он

потратил все жалкие заработанные гроши на ужин в

«Константе» и просадил остальное в рулетку. Какая

трагедия: родиться богатым, а вырасти бедным! —

засмеялся он про себя.

О, снова его выручил брат: открыл свою красивую

тиковую

шкатулку

и

вручил

две

хрустящих

императорских банкноты. Но на этот раз барон заверил,

что больше денег не даст.

— О, вот и он! — сказала Вера, стоявшая у плиты в

потрепанном халате и домашних тапочках.

— Какая радушная встреча для блудного транжиры,

— заметил Гидеон, целуя ее в болезненного цвета

щеку. — Неужто и вправду это ты меня так встречаешь?

Гидеона, несмотря на его ужасное поведение, всегда

поражало отношение к нему окружающих. Он положил

огромную волосатую руку жене на живот.

— Как дела, главнокомандующий? Вера смягчилась.

— Рада видеть тебя, дорогой.

— А я тебя! И тебя!

Потом ее усталое лицо посуровело.

— Будешь с нами ужинать? Надолго ваша милость

снизошла к нам? А, Гидеон?

— Я пришел к тебе и детям, — ответил Гидеон так

радостно, что любой, кто не знал его хорошо, подумал

бы, что он лучший в Питере муж и отец. Дома никто

не помог ему снять пальто и галоши. В квартире

царил беспорядок, пахло подсолнечным маслом и

капустой, как в простой крестьянской избе. Как и

большинство

неорганизованных людей, которые

никогда ничего не кладут на место, Гидеон

ненавидел беспорядок — он с яростью посмотрел на

немытые тарелки, неубранные постели с желтыми

простынями, на гору обуви, следы на ковре, крошки на

кухонном столе. Это была хорошенькая квартирка,

выкрашенная в белый цвет, с простой мебелью из

финской березы, лишь на стенах не были развешаны

картины.

— Наша квартира — помойка, Вера! Настоящая

помойка! Гидеон! У нас нет ни копейки. Мы должны

вернуть мяснику двадцать рублей, иначе потеряем

кредит. Привратнику мы задолжали восемь рублей, а…

— Довольно, довольно, дорогая. Что у нас на обед?

— Каша с сыром. Больше ничего не смогла купить.

В городе нет продуктов. Виктория! Софья! Ваш

папенька пришел!

Послышался неспешный топот ног в тяжелых

башмаках. В дверном проеме стояла девочка и

пристально смотрела на отца печальными тусклыми

глазами, словно он явился с другой планеты.

— Здравствуй, папа, — поздоровалась Виктория,

которую все называли Викой.

— Вика, дорогая! Как дела? Как в гимназии? А как

твой воздыхатель? Все пишет тебе стихи?

Он

раскрыл

объятия,

но

его

старшая

пятнадцатилетняя дочь осталась стоять на месте, даже

не изменившись в лице.

— Мама очень устала. Она плачет. Тебя уже давно

не было. Нам нужны деньги.

Высокая, смуглая, с прилизанными волосами, в

халате, с очками в роговой оправе, Вика напоминала

Гидеону строгую библиотекаршу. Она была совсем на

него не похожа.

— Где ты был? Пил? Волочился за женщинами

легкого поведения?

— В чем ты меня обвиняешь? Меня? Уж кого-кого, но

меня? — Гидеон потупил взгляд. Несмотря на то что

его большой рот, озорные черные глаза, непослушные

волосы и борода были созданы для красивых жестов

и веселого смеха, он почувствовал стыд и пустоту.

Откуда она набралась этих словечек: «женщины

легкого поведения»? От мамаши, от кого же еще!

— Мне нужно делать уроки, — сказала Вика и,

сгорбившись, ушла.

Гидеон пожал плечами: Вера настраивает детей

против него. Потом он услышал легкие шаги. Софья,

смуглая девочка с вьющимися волосами цвета

воронова крыла и такими же глазами, бросилась ему в

объятия. Он встал и закружил ее.

— Мушь! — проревел он. — Моя дорогая Мушь!

Так прозвали Софью, потому что в раннем детстве она

напоминала озорную мушку. Сейчас она повзрослела:

черными кудряшками, глазами и волевым подбородком,

а также неуемной энергией она напоминала своего отца.

—

Ты где был? Случилась революция? В булочной

мы видели драку! Я хочу уехать отсюда, папаша. Возьми

меня с собой! Как твои друзья-революционеры? Ты что-

нибудь видел? Я на стороне рабочих! Как дела, папаша?

О чем ты пишешь? Я скучала по тебе. Ты не заболел? Мы

надеемся, что не заболел! Мы все такие ханжи!

— Она повисла на нем, как обезьянка. — Над чем ты

сейчас работаешь, старый момзер?11

Ему нравилось, как она называла его по-еврейски

папашкой-бездельником и щекотала его бороду.