революционеров: меньшевика и большевика, причем

последнего

уже давно

разыскивают охранные

отделения Баку, Москвы и Петрограда. Я организую

наблюдение за ними согласно инструкции генерала

Трусевича «О наружном наблюдении», а затем

арестую. Прошу Вашего разрешения на дальнейшую

работу с агентом Песец, поскольку полагаю, что она

будет нам полезна только в том случае, если

направлять

ее

буду

лично

я.

Существует

вероятность того, что она сообщила нам указанные

имена по распоряжению своего руководства, но я

считаю,

что

угроза

разоблачения

в

глазах

товарищей заставит ее нам подчиняться.

Наше основное задание — арест Менделя

Бармакида, ее дяди ( партийные клички: Косолапый,

товарищ Барамян, товарищ Горн и др. ) , и всего

большевистского Петроградского комитета, но я

абсолютно

уверен,

что

данная

организация

полностью разгромлена и не представляет никакой

угрозы в обозримом будущем…»

«Бедняжка Сашенька», — самодовольно подумал

он. Однако в глубине души он понимал, что Сашенька

— самая яркая звезда на его небосклоне.

Нельзя сказать, что он с нетерпением ожидал

встречи с женой или с генералом Глобачевым. Будь

его воля, он бы каждую ночь встречался с Сашенькой

на конспиративной квартире.

Ее робость, подростковые сомнения, ее нелепая

поза, ее манера одеваться в серую саржу, грубые

шерстяные чулки, блузу на пуговицах, укладывать

густые волосы в чопорный большевистский пучок, при

этом ни намека на косметику, ни капли духов, — это

все вначале раздражало его. В последние недели она

все больше и больше нравилась ему, он с нетерпением

мечтал о том, чтобы почувствовать запах ее кожи, ее

роскошных волос, увидеть, как она сверлит его

проницательным взглядом своих серых глаз, как

дотрагивается пальцами до маленькой верхней губы,

когда говорит о матери, увидеть приятные округлости ее

тела, которые она презирает и всячески прячет. И ничто

так не умиляло его, как ее желание скрыть смешливость

и живой нрав — нахмуренные брови, стремление

играть в непреклонную революционерку. Он смеялся

над шутками Господа: какой бы взрослой она ни

пыталась казаться, Всевышний наделил ее красотой —

этими

всегда

полуоткрытыми

губами,

этими

испепеляющими серыми глазами, этой роскошной

грудью, которая, вопреки ее желанию, делала

Сашеньку еще более привлекательной.

А когда он поцеловал ее в губы, у него задрожали

руки. Ее яростный отказ ответить на поцелуй ясно

показал

ему,

какое

острое,

всепоглощающее

наслаждение этот поцелуй ей доставил. Или ему только

показалось? — задавался он вопросом. Мужчина под

сорок часто теряет голову, когда ощущает такую кожу,

такие губы, слышит хорошо знакомый голос, ставший

хриплым от волнения. Он закинул за голову руки и

подумал, что мог бы молиться на запах ее кожи, шеи…

Однако она оставалась его агентом. Служба царю и

Отечеству

— прежде всего. Шла непримиримая борьба между

добром и злом, и Сашенька находилась на другой

стороне. Если бы ему пришлось… он надеялся, что до

этого не дойдет. Охранное отделение

— совсем особый мир.

Его битва за сохранение Российской империи — это

война сугубо тайная. Как говаривал сослуживец Сагана,

генерал Батюшин,

«честь и хвала тому, кто опозорит свое имя и свершит

порученное дело в безвестности, которая станет ему

единственной наградой». Он взял щепоть лекарства

доктора Гемпа и втер его в ноздри и десны, тихонько

посмеиваясь про себя.

Двери распахнулись. Появились сначала красный нос и

рыжие усы, затем — необъятное чрево, и наконец весь

начальник станции оказался внутри.

— Вы что-то говорили, ваше благородие? — спросил

он. — Чем могу? Записочка моему начальству была бы

кстати. Премного благодарствуйте…

—

Почему бы и нет?

— Мы надеемся, вы сокрушите наших врагов —

немецких агентов и жидомасонов! — Начальник станции

потер руки.

— Несомненно!

Когда

следующий

поезд

на

Финляндский вокзал? Мне нужно отправить донесение…

—

Через пять минут, ваше благородие. Боже, царя

храни!

30

«Мерседес» великого князя уже стоял среди экипажей

у стен Радзивилловского дворца на Фонтанке, когда во

двор въехал «делоне» с Пантелеймоном за рулем. На

колесах — цепи, чтобы не скользили по гололеду.

Самуил и Ариадна Цейтлины ожидали своей

очереди, пока «рено» французского посольства

покидали посол с супругой.

Измайловские гвардейцы в красивых зеленых

мундирах, жандармы в киверах и казаки в кожаных

штанах и бурках, размахивая толстыми хлыстами,

разбили лагеря на площадях и охраняли перекрестки.

В воздухе пахло конским потом и навозом; слышался

цокот тысяч копыт по мостовой, грохот повозок с

гаубицами, щелчки ружейных прикладов, бряцание

конской упряжи.

Звуки вальса и смех неслись вниз по мраморным

ступеням дворца. Поднявшись по лестнице, Цейтлины

раскланялись с послом и его супругой, и все было

согласились, что сейчас в городе спокойно, как вдруг

над крышами домов эхом разнесся выстрел. Собаки

завыли, заревели гудки где-то там, на Выборгской

стороне, сам город, казалось, громко зарычал.

— Как вы, любезный барон? Вам уже лучше,

баронесса? — поклонился посол Франции. Он бегло

говорил по-русски. Намного лучше, благодарю. Вы

слышали? — спросила Ариадна. — Фейерверк!

— Боюсь, это выстрелы, баронесса, — ответил посол

в безукоризненном черном пальто, цилиндре и белом

галстуке. — Сотни тысяч рабочих-металлистов идут с

Петроградской и Выборгской стороны, от Нарвской

заставы.

Ариадна вздрогнула.

— Я замерзла.

— Пойдемте внутрь, — предложила француженка,

беря Ариад- ну за руку.

Жена посла и Ариадна, обе в длинных шубах: одна в

горностаевой, другая в котиковой, — вошли внутрь,

сбросили свои меха на руки прислуге. Ариадна,

бледная, в сверкающем розовато-лиловом парчовом

платье,

расшитом

бриллиантами,

с

небольшим

декольте и низким вырезом на спине, напоминала

ангела, вышедшего из ручья. Она обнялась с самой

богатой парой в Литве — князем и княгиней

Радзивиллами.

— Мне приятно, Ариадна, что в такую ночь вы все же

пришли, и вы тоже, мадам Палеолог. Мы думали, не

отменить ли торжества, но милейший великий князь

Василий категорически запретил. Он сказал, что это

наш долг, да, наш долг. Мы говорили с генералом

Кабаловым, и он уверял…

Еще выстрелы. Цейтлин с послом остановились на

ступеньках

лестницы,

вглядываясь

в

ночь.

На

медленно едущих лимузинах и санях все прибывали и

прибывали гости.

У женщин в ушах сверкали похожие на капли росы

бриллианты и изумруды, а сами дамы в лоснящихся

шубах напоминали животных. Несмотря на морозный

воздух, от запаха духов было не продохнуть.