базар? Одинокой даме там небезопасно, но очень

интересно. Поедете со мной?

Одри

заметила,

что

он

держит

трость

с

набалдашником в виде головы волка.

— Благодарю, но я лучше вернусь к Сашеньке.

— Мне отрадно, миссис Льюис, что вы так печетесь

о моей единственной дочери, но с ней ничего не

случится, если она часок побудет с Шифрой, — сказал

Цейтлин. — Согласны? Тогда давайте прогуляемся. Со

мной вам нечего бояться.

Цейтлин помог ей забраться в фаэтон, и они

окунулись в вертеп. Грузинские мальчишки предлагали

грузинскую еду, персы в фесках разливали воду из

бурдюков; мимо прогуливались русские офицеры в

галифе и мундирах с золочеными пуговицами; черкесы

с саблями и патронташными сумками соскакивали со

своих гнедых лошадей. Кричали водоносы: «Холодная

вода! Холодная вода!», пьянил запах свежего хлеба,

готовящихся овощей.

Цейтлин повел ее по крутым аллеям и темным

уголкам базара, где пекли лаваши, армяне продавали

ковры, татары — шербет; в задних комнатах сновали

закутанные женщины, иногда они становились на

колени на персидские ковры и молились Аллаху;

старик еврей играл на шарманке.

Когда они гуляли, Лала взяла Цейтлина под руку —

это показалось вполне естественным. В маленьком

кафе у лотка с пряностями он купил ей ледяного

шербета

и

бокал

белого

грузинского

вина,

прохладного, благоухающего, играющего на солнце.

Вечерело. Раскаленные улицы пахли горячими

хачапури и армянским шашлыком, с балконов

доносился звонкий женский смех, по мостовой цокали

копытами лошади, было людно и таинственно. В

темноте к ней прижимались мужчины. От выпитого

вина кружилась голова.

Она промокнула платком лоб.

— Наверное, нам пора возвращаться домой.

— Но я вам еще не показал старый Тифлис, —

запротестовал он, ведя ее вниз к подножию холма по

маленьким

извилистым

улочкам

со

старыми

домиками,

окруженными

пышными

зарослями

кустарника, с покосившимися балконами, оплетенными

старым виноградом. На улицах не было ни души, будто

они с Цейтлиным оказались в каком-то другом мире.

Коротким массивным ключом он отпер старые

ворота. Появился старик сторож с окладистой бородой

и

дал

Цейтлину

фонарик.

Они

оказались

в

заброшенном саду, утопающем в густом темном

винограднике

и

зарослях

жимолости,

которая,

казалось, источала дурманящий аромат.

— Я намерен купить этот дом, — сказал Цейтлин. —

Напоминает замок из готического романа, правда?

— Да-да, — засмеялась она. — Мне на ум

приходят

женщины-призраки

в

белом…

Как

называлась эта книга Уилки Коллинза?

— Пойдемте в библиотеку. Вы любите книги, Одри?

— О да, месье Цейтлин…

— Зовите меня просто Самуилом…

Они вошли в вымощенный булыжником дворик, весь

увитый

виноградными

лозами,

достигавшими

балконов. Цейтлин распахнул деревянные двери в

холодный

коридор,

украшенный

бронзовыми

гравюрами. Они оказались в темной комнате с высокими

потолками, декорированной деревянными панелями и

темными кружевными шторами. Цейтлин зажег свечи в

бронзовых канделябрах, и Одри увидела, что это

библиотека, отделанная карельской сосной. Полки

ломились от книг, еще больше громоздилось их на

полу в центре комнаты, образуя стол, на них можно

было сидеть, как на стульях. Стены был украшены

удивительными диковинками: головами волков и

медведей, старинными картами, портретами королей и

генералов,

чеченскими

саблями,

средневековыми

мушкетонами,

порнографическими

открытками,

социалистическими брошюрами, православными

иконами,

бюстами

—

дешевка

вперемешку

с

бесценными экземплярами. Что ее обрадовало больше

всего — тут стояли книги на разных языках: русском,

английском, французском.

— Берите какие пожелаете, — разрешил Цейтлин. —

Пока мы в Грузии, приходите и читайте, что

заблагорассудится.

Их глаза встретились, оба отвели взгляд, потом

вновь посмотрели друг на друга в угасающем свете

этого благоухающего сада. Воздух был так густо

насыщен запахами винограда и ткемали, что она едва

могла

дышать.

От

Цейтлина

исходил

аромат

лимонного одеколона, резкий запах сигар и терпкого

вина. В то мгновение в старом доме в Тифлисе она

была готова на все, вопреки пониманию того, что ее

жизнь вновь будет загублена. Однако едва она

подумала, что Цейтлин вот-вот ее поцелует, он

внезапно отступил и пошел прочь. Они взяли фаэтон до

Головинского проспекта.

На следующее утро, когда она привела Сашеньку в

столовую на завтрак с отцом (мадам, разумеется, еще

почивали), Лала была уже рада, что накануне он ее

так и не поцеловал. Барон приветливо улыбнулся:

«Доброе утро, миссис Льюис», приласкал дочь и

продолжал читать в местной газете о ценах на

грузоперевозки. Ни один из них больше не вспоминал о

том вечере.

* * *

С той поры Лала целые дни посвящала Сашеньке, и у

нее не было ни времени, ни желания заводить

поклонников. Но за последний год Сашенька так

быстро повзрослела! «Золотко» потемнело и похудело,

превратилось в тихую и задумчивую девушку.

— Мы никогда не выйдем замуж, да, Лала? — как-то

спросила Сашенька.

— Конечно же, нет.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Лала плохо разбиралась в политике, но недавно

поняла, что ее место в сердце Сашеньки занял Карл

Маркс. Она понимала, что это опасно, и ей

становилось грустно. Она во всем винила хромого

громогласного Менделя.

Каждую ночь, когда она гасила керосинку в маленькой

спаленке на верхнем этаже в доме на Большой

Морской, она видела сны, удивительные сны: их

разговор с хозяином в грузинском саду и мгновения в

библиотеке. Когда она ворочалась в постели, ее кожа

пылала от радости воображаемых прикосновений его рук

и губ, она представляла, что они обнажены, ее грудь

прижимается к его груди, он ласкает ее, его рука

проникает ей между бедер. Иногда она просыпалась,

вся дрожа.

А теперь Цейтлин вдруг пригласил ее в ресторан.

— Я решил во что бы то ни стало вернуть свою

дочь, а ты ее знаешь лучше, чем кто бы то ни было,

— сказал он. — Давай встретимся вне дома и

обсудим ее будущее. Уже поздно записывать ее в

гимназию на Гагарина. Я подумывал об академии

профессора Раева на Гороховой….

И вот ведь как все обернулось! Он ни слова не

сказал о Сашеньке. Все произошло, как в волнующих

мечтах Лалы, хотя она понимала: так не должно быть,

она боялась нарушить привычное течение жизни. А

если хозяин поступил опрометчиво, что станет с

домашними, с ней, с Сашенькой?

Лала боялась перемен. Начало войны захватило ее:

она стояла на Дворцовой площади среди сотен тысяч

рабочих и крестьян, служанок и графинь. На балконе

Зимнего видела государя, государыню, красавиц

великих княжон и маленького цесаревича. Они

благословляли народ. Обрусевшая Лала с восторгом

пела «Боже, царя храни!», а с Невского доносилось:

«Соловей, соловей, пташечка», — там маршировали