невидящие.

— Где я? — кричала Ариадна. Этот голос —

пронзительный, охрипший от рыданий — не был похож

на ее собственный. — Кто вы?

Внутри пахло дешевым потом и дорогими духами.

Сашенька опустилась на колени и попыталась

дотянуться до Ариадны, но мать отпрянула.

— Нет! Нет! Где Григорий? Он придет! Я знаю!

Стоя на коленях, Сашенька вновь попыталась

поймать руку матери, но на этот раз Ариадна просто

ускользнула от нее и рассмеялась как безумная. Какая-

то толстуха ползала на коленях. У Сашеньки внезапно

возникло непреодолимое желание встать и убежать

прочь, однако это была ее собственная мать, а теперь

она поняла, если раньше не догадывалась, что Ариадна

— не только плохая мать, временами она бывала

просто

безумной.

Молодая

крестьянская

девка,

высокая, могучего телосложения, с черными усиками

над верхней губой и почти сросшимися на переносице

бровями, набросилась на Сашеньку, грубо ругаясь.

Памятуя о женщине, которая напала на нее в тюрьме,

Сашенька резко оттолкнула девку, но у той изо рта

пошла пена, и она вдруг впилась зубами в Сашенькину

руку. Девушка закричала от боли, стряхнула с себя

крестьянку (позже Саган сообщил, что то была дочь

Распутина) и решительно потянулась к матери. Схватила

ее за руку и за ногу и вытянула из кучи. Остальные

женщины пытались помешать ей, но Саган с еще

одним жандармом оттеснили их.

Существо, которое было ее матерью, лежало теперь

у ее ног, дрожа и всхлипывая, под равнодушными

взглядами Сагана и жандармов, которые обсуждали

предстоящее вскрытие тела Распутина и гадали, кто его

убил.

— Благослови Господи этих людей за любовь к

Отечеству! — воскликнул один из жандармов.

Услышав высочайшие имена — Юсуповых и великих

князей — Сашенька не обратила на них никакого

внимания и не знала, что делать дальше. Предплечье

пронзила резкая боль: Сашенька разглядела на руке

следы укуса крестьянки. Ариадна была в простом

цветастом платье — совсем не похожем на то, что она

носила ранее, и Сашенька поняла, что мать хотела

предстать перед Старцем Григорием кроткой овечкой.

— Возьмите себя в руки, мадемуазель Цейтлина.

Необходимо увести ее отсюда немедленно, — велел

Саган, надевая свой котелок. — Я помогу вам. Держите

ее под руки.

Вдвоем с Саганом они взяли Ариадну под руки и

вытащили в коридор. Мать продолжала всхлипывать

и что-то бессвязно бормотать. Когда они проходили

мимо генерала со свитой, Сашенька испугалась, что ее

станут жалеть, но на них едва обратили внимание.

— Они и не такое видели, Земфира, — прошептал

Саган. На лестничной площадке Ариадна вновь зашлась

в крике:

— Григорий, Григорий! Отзовись! Как же мы без

тебя? Кто нас благословит? Кто отпустит нам грехи

наши? Григорий! Я должна дождаться его! Он вернется

за мной… — Она пыталась выскользнуть, царапалась и

кусалась, рвалась назад в квартиру, но Саган

молниеносно схватил ее и подозвал двух городовых,

охранявших парадную дверь.

— Нам без вас не справиться, господа!

Один городовой, заняв Сашенькино место, взял

Ариадну под руку слева, Саган справа, а второй

городовой, натянув шапку, подхватил ее за обе ноги.

Втроем они снесли Ариадну по лестнице; платье у нее

задралось, открыв подвязки на чулках и голые ноги.

Сашенька отвернулась, напуганная и отчаявшаяся,

однако благодарная им за помощь. Под пристальным

взглядом полиции она пересекла двор, надеясь, что

никто не догадается, что это непотребство — ее мать.

Сашеньку охватили жалость и стыд.

Авто, за рулем которого сидел жандармский

вахмистр, сдало назад во двор.

—

Сажайте ее в машину, — приказал запыхавшийся

Саган. Один из жандармов, находившихся во дворе,

открыл дверцу и сам забрался внутрь, помогая усадить

Ариадну в машину. — Отвезите ее домой, Сашенька.

Желаю удачи!

Саган захлопнул дверцу и наклонился к шоферу.

— Спасибо, вахмистр! На Большую Морскую, да

поживей! — Саган пристукнул кулаком по крыше

автомобиля.

Сашенька осталась в машине одна с матерью — это

напомнило ей то время, когда после революции 1905

года они путешествовали по Европе в собственном

салон-вагоне. Она вспоминала цокот копыт казацких

лошадей по заледенелым мостовым, вспомнила, как

Цейтлин отослал их на запад. Ариадна, уже тогда вечно

полупьяная, носила алую парчу и вела себя как

королева,

причем

ее

неизменно

сопровождал

очередной «дядя». Были среди них розовощекий

англичанин, некий гвардейский офицер в золоченой

кирасе и высокой медвежьей шапке, барон Мандро по

прозвищу Ящерка, стареющий еврей из Галиции с

черной повязкой на глазу, нарумяненными щеками и

волосатыми руками, похожими на тараканьи лапки.

Однажды он похлопал Сашеньку по щеке. Она укусила

его — девушке до сих пор чудился привкус алой

крови Ящерки на языке, — и Ариадна закатила дочери

пощечину.

— Убирайся вон, гадкая девчонка! — И Сашеньку

вынесли из комнаты, а она кричала и лягалась. Теперь,

десять лет спустя, она несет брыкающуюся и орущую

Ариадну.

Сашенька вгляделась в окно: ей так хотелось быть на

улице, на заводе или на явке — рядом с товарищами,

подальше от домашних проблем. В ресторанах и

ночных клубах толпилось множество людей. Стайка

шлюх прошла мимо Исаакиевского к «Астории» —

разодетых во все алое, золотое и в блестящую в

темноте на фоне снега кожу. Сашеньке они напомнили

гвардейский

полк.

Санкт-Петербург

лихорадило,

никогда еще ставки в покер не были так высоки,

никогда еще не было так много кутил, так много

лимузинов у дверей «Астории»… Это пир перед чумой?

Когда голова Ариадны упала Сашеньке на плечо,

девушка сказала себе, что она марксистка и

большевичка, больше у нее нет ничего общего с

родителями.

23

-Ваша гостья уже прибыла, господин барон.

Цейтлин попросил даму встретиться с ним в «Дононе»

на Мойке,

24. Вечером в ресторане полно политиков, богачей,

куртизанок, а днем в «Дононе» людей было мало,

поэтому

Цейтлин

частенько

использовал

для

конфиденциальных встреч свой личный кабинет.

Именно здесь, в своем личном кабинете, который так

и называли,

«кабинет барона», в августе 1914-го Цейтлин встречался

с военным министром, чтобы окончательно обсудить

поставку прикладов для царской армии.

С утра он позвонил метрдотелю Жану-Антуану,

выходцу

из

Марселя,

славящемуся

своим

благоразумием и памятью на имена, а также тактом в

урегулировании наиболее скандальных сцен.

— Mais d’accord, mon baron 8, — ответил Жан-Антуан.

— Ваш кабинет готов. Шампанское со льдом? Ваши

любимые раки? Или просто английский чай с

пирожными и шотландский виски?

— Просто чай.

— Я сейчас же пошлю в английский магазин.

Обычно Цейтлин ездил на авто, но сегодня натянул

шапку-ушанку, черное пальто с бобровым воротником,

галоши на теплой подкладке поверх открытых серых

туфель, взял трость с серебряным набалдашником в

форме волчьей головы — и вышел из дому

незамеченным.

Цейтлину нравилось

бродить

неузнанным

по

темным улицам, без шофера и охраны. Снегопад

прекратился, но из-за сильного мороза снежный