он притворил за собою дверь.

22

На широком мерцающем экране синематографа

«Пиккадилли» на Невском сегодня на дневном сеансе

давали «Сердце-игрушку». Сашенька опоздала, поэтому

начало пропустила, но, подняв лицо к освещенному

экрану и закурив сигарету, она вскоре догадалась,

что главный герой — общепризнанный щеголеватый

красавец (который на самом деле был похож на

набитый витринный манекен) — во фраке и белом

галстуке гулял по пляжу, а дама в темно-красном

бальном платье (та, что с сердцем-игрушкой) не

сводила взгляда с синих волн.

В темноте полупустого зала было душно от

электричества и серебристого папиросного дыма,

который клубился в свете прожектора. Солдат,

пришедший

на

сеанс

с

невестой,

громко

комментировал: «Смотри, она в воду заходит! В море

залезла!» Парочка в последнем ряду страстно

целовалась: оба наверняка имеют свои семьи, но

слишком бедны, чтобы снять номер в гостинице. Храпел

какой-то пьяный. Но большинство не отрываясь, в

немом восхищении смотрело на экран. Сашенька

только что передала Сатинову записку от Менделя, и у

нее оставался еще час до встречи с товарищем Ваней

на Выборгской стороне. Потом домой, ужинать.

«Конец» — возвестили витиеватые литеры на черном

фоне, а затем появилось название следующей фильмы:

«Ее шеи и плеч ослепительный блеск».

Сашенька громко вздохнула.

— Вам это все кажется ужасной глупостью? —

послышался голос у нее за спиной. — Где же ваше

романтическое чувство?

—

Романтическое чувство? Вы насмешник и циник, —

ответила она Сагану. — Вы отдаете себе отчет в том,

что с помощью кино мы завоюем Россию? Этот

серебристый экран окрасит мир багрянцем. А я-то

думала, вы днем спите…

Со времени Сашенькиного ареста они встречались

каждые два-три дня, иногда поздней ночью. Она все

разговоры подробно передавала Менделю.

— Терпение, — сказал он. — Продолжай игру. Придет

время, и он что-нибудь тебе предложит.

— Он считает, что может очаровать меня своей

начитанностью.

— Пусть и дальше так думает. Даже в охранке

служат люди, а людям свойственно ошибаться. Влюби

его в себя.

Она никогда не знала, где и когда встретит

ротмистра. Между вопросами о поэзии, романах и

идеологии он задавал вопросы о партии — а Мендель

все еще в городе? Кто этот новый товарищ с Кавказа?

Где живет Молотов? А она отвечала, как учил

Мендель,

вопросом

на

вопрос:

какие

рейды

планируются, какие аресты, есть ли в комитете двойные

агенты?

Началась новая фильма, и струнный квартет заиграл

в стремительном темпе.

— Я сюда не развлекаться пришел, — внезапно

посерьезнел Саган. — На улице меня ждет тройка.

Вам надобно поехать со мной.

— Зачем это? Вы меня опять арестовываете?

— Нет, ваша матушка в беде. Я делаю одолжение

вам и вашей семье. Объясню по дороге.

Они забрались в сани, натянули на колени

медвежью полость, укутались в меха, и сани бесшумно

покатили по льду.

— Вы везете меня домой?

Саган отрицательно покачал головой.

— К Распутину. Он исчез.

— И что? Стыдно признаться, но он завербовал

нам

больше

сторонников,

чем

«Манифест

Коммунистической партии».

— Вот в этом, Земфира, мы расходимся. Для нас его

исчезновение — это благословение Господне. Тело

спустили где-нибудь под лед — мы отыщем.

Государыня сама не своя от горя. Он не вернулся с

ужина в Юсуповском дворце — молодой Феликс,

гомосексуалист князь Юсупов, по уши замешан в этом

деле, да ведь он женат на великой княжне.

— А моя мать?

— Ваша

матушка

ждала

Распутина

в

его

апартаментах. Думаю, после наших недавних бесед

помочь сможете именно вы…

* * *

Вход в дом № 64 по Гороховой улице охраняли

городовые

в

серых

шинелях

с

барашковыми

воротниками.

Молодые

люди

в

потрепанных

студенческих шинелях с тетрадками и громоздкими

фотоаппаратами

пытались

протиснуться

сквозь

оцепление,

но

Сашеньку

и

ротмистра

Сагана

пропустили сразу.

Жандармы в красивых голубых мундирах с

серебряными пуговицами прятались от холода во

дворе дома. Сашенька отметила, что они отдали честь

Сагану, хотя он был одет в штатское.

Внутри

дома

накрахмаленные

манишки,

безукоризненно сшитые костюмы и модные ботинки

выделяли служащих столичного Охранного отделения

на

фоне

нечесаных

бород

и

красных

носов

следователей сыскной полиции — те официально вели

следствие по делу об убийстве. Офицеры охранки

своими жаргонными словечками напомнили Сашеньке

большевиков. Вероятно, все тайные организации

похожи.

— Мы приехали за ее матерью, — пояснил Саган

коллегам, беря Сашеньку за руку. Она решила руки не

вырывать.

— Поднимайтесь наверх, но поторапливайтесь, —

сказал Сагану жандармский офицер. — Директор

департамента вот-вот прибудет. Министр в Царском

Селе с докладом у ее императорского величества, но

скоро и он пожалует сюда.

Уже подходя к жилым комнатам, Сашенька

услышала чьи-то рыдания. Внутри пахло точно так же,

как в крестьянских избах в имениях Цейтлиных на

Украине, но тут к запаху щей примешивался легкий

аромат французских духов. Сашеньке показалось, что

все здесь не к месту: убранство крестьянской избы

мешалось с убранством кабинета чиновника и

буржуазного особняка. Весь дом напоминал скорее

разбойничий притон, куда тащат все без разбору.

Внезапно за их спиной произошло какое-то

движение:

в

комнату

вошел

генерал

корпуса

жандармов в окружении свиты.

Саган поспешил ему навстречу, отдал честь,

поговорил недолго и вернулся к Сашеньке.

— Обнаружено тело. В Неве. Он! — Саган

перекрестился и заговорил громче: — Ладно. Нужно

отвезти вашу мать домой. Она здесь со вчерашнего

вечера.

Стенания стали еще пронзительнее, еще громче.

Саган распахнул двойные двери в маленькую темную

комнатку, где стоял большой диван, лежали алые

ковры и подушки.

Завывания были нечеловеческими, а в комнате — так

темно, что фигуры в ней было трудно различить.

Сашенька отшатнулась, но ротмистр поддержал ее за

талию и взял за руку. Девушка была благодарна ему, но

самым сильным ее чувством в тот миг был страх.

Перед ее глазами плясали красные точки, пока глаза

привыкали к темноте.

— Она здесь. Вас внизу ждет машина, но нужно

поторопиться, чтобы успеть до приезда прессы. Ну же,

входите. Не бойтесь, — мягко подтолкнул Саган. — Это

плач всего-навсего.

Сашенька вошла в комнату.

В переплетении тел, рук, ног вначале трудно было

различить отдельные человеческие фигуры. Несколько

женщин, взявшись за руки, припадали к земле,

катались по полу, истерично рыдали, завывали, как

азиатские плакальщицы. Среди них Сашенька увидела

свою мать, которая в конвульсиях трясла головой,

черты ее лица заострились, распахнутый в крике рот

напоминал разверстую алую рану, глаза дикие,