дальше.

— Боже! — воскликнула Ариадна. — Это еще кто?

На мгновение Сашенька замерла, но потом к ней

вернулась способность ясно чувствовать и мыслить,

когда

сквозь

группу

слоняющихся

студентов

решительно пробрался ротмистр Саган. На нем было

твидовое пальто, манишка и котелок — все явно

куплено в английском магазине. Он, улыбнувшись

краем губ, поклонился, приподнял котелок и поцеловал

ей руку.

—

Мадемуазель, какое счастье вновь встретить вас!

Я покупал запонки. Почему всем так нравятся

английские вещи? Почему не шотландские или

уэльские, или не американские — они ведь тоже наши

союзники?

Сашенька

покачала

головой

и

постаралась

припомнить, как ей велел вести себя Мендель. Ее

сердце учащенно забилось, застучало, как колеса

набирающего скорость поезда. «Началось, товарищ

Мендель!» — подумала она про себя.

— Уверен, что вы не собирались со мной больше

встречаться, но как же наши беседы о Маяковском, и

не забудьте еще про Ахматову! Я спешу. Надеюсь, я

вас… не встревожил.

— Неслыханная наглость! — возмутилась она.

Он приподнял свой котелок, и от Сашеньки не

укрылось, что у него длинные волосы, делающие его

похожим скорее на артиста, чем на полицейского.

Саган жестом подозвал ожидающие сани, которые

подъехали, звеня бубенчиками, и унесли его прочь по

Невскому.

Ариадна с Лалой пристали с расспросами.

— Сашенька! — воскликнула мать. — Кто это? Ты

могла бы быть и повежливее.

Но теперь Сашенька чувствовала себя неуязвимой,

какие бы дурацкие платья на нее ни натягивали. Она

обожала тайную ночную жизнь активного члена

большевистского движения.

«Теперь, — размышляла она, — я стану настоящим

кладом для партии». За домом следят. Саган, вероятно,

догадался, что они поедут в английский магазин, — там

его присутствие не так бросалось бы в глаза, как в

ателье у Чернышева. Он заговорил с ней в присутствии

матери и гувернантки, чтобы дать понять, что за ней

наблюдают. Она не могла дождаться, когда она сможет

сообщить новость Менделю.

* * *

По дороге домой Ариадна потрепала дочь по щеке.

— Мы с Сашенькой будем добрыми подружками,

закадычными, правда, дорогая? — повторяла мать.

Сидя на сером кожаном сиденье между Ариадной и

Лалой, Сашенька вспоминала, что раньше, когда бы она

ни прибежала к маме, чтобы ее обнять, Ариадна

уворачивалась со словами: «Миссис Льюис, миссис

Льюис, это новое платье от мадам Бриссак, а у ребенка

грязный рот…»

Вчера ночью она наконец обняла дочь, но Сашеньке

ее объятия были уже ни к чему.

Когда они приехали домой, Ариадна взяла Сашеньку

за руку и уговорила подняться в будуар.

— Поехали со мною сегодня в новом платье,

которое так подчеркивает твою идеальную фигуру! —

хрипло шептала она, нюхая свое запястье, пахнущее

розами. — После вчерашней ночи, когда ты вернулась

так поздно, я догадалась, что у тебя есть тайный

любовник! Я ничего не расскажу папе, но мы могли бы

поехать вместе. Я думала, Сашенька, ты такая бука,

никогда не улыбаешься — неудивительно, что у тебя

нет поклонников, — но я ошибалась, да? Тихонько

как мышка возвращаешься домой под утро! А кто же

он? Тот, в твидовом пальто и котелке, которого мы

недавно встретили? Мы наденем наши шикарные

новые платья, и люди подумают, что мы сестры. Ты и я,

мы так похожи…

Но Сашенька должна была доставить по адресу

оттиски статей для партийной газеты и журнал с

записями денежных взносов. На явочной квартире она

встречается с товарищами, они вместе будут варить

желатин, чтобы печатать на гектографе листовки.

До этого ей еще необходимо найти Менделя и

рассказать о встрече с Саганом.

Она с трепетом ждала ночных приключений, как

объятий любовника.

20

В час ночи Сашенька вышла из дому. Заметив на улице

двух шпиков, она направилась по Невскому к гостинице

«Европа». Вошла в фойе, на служебном лифте спустилась

в подвал, миновала кухню, где бородатые, косматые

грузчики в длинных фартуках носили яйца, капусту,

розовые свиные и бараньи туши, бьющихся в

предсмертной

агонии

освежеванных

кроликов,

громадные половины говяжьих туш. Потом она вышла

опять на улицу, окликнула тройку и оставила

шифрованное послание для Менделя у грузина-аптекаря

на Александровском проспекте.

В трактире у Финляндского вокзала она грызла

кусочек сахара и в третий раз слушала, как

механическая шарманка крутит «Янки-Дудль», когда

на стул рядом с ней опустился молодой человек. Он

был старше Сашеньки, но их объединяла твердая вера в

торжество революции, пусть им и приходилось

недосыпать ночами.

— За-заберешь «бульдог» у то-товарища в караулке

Конногвардейского, — заикаясь, произнес студент; у

него были маленькие глазки, очки с толстыми

стеклами в железной оправе, кожаная фуражка

мастерового

на

неправильной

формы,

почти

квадратной голове. Это был товарищ Молотов, ему

исполнилось двадцать шесть лет. Из всего состава

Русского бюро ЦК лишь он, товарищ Мендель и

товарищ Шляпников еще оставались на свободе. Когда

он снял свою кожаную тужурку, под ней обнаружились

кургузый пиджачок и крахмальный воротник, делавшие

его похожим на приказчика. Когда он снял свою

кожаную кепку, его лоб неестественно навис над

глазами.

— Спросишь то-товарища Па-Палицына. Хочешь что-

нибудь сообщить?

Сашенька отрицательно покачала головой.

— Удачи, то-товарищ. — И Молотов исчез. По

Сашенькиной спине от волнения пробегали мурашки.

В караулке ее снова встречал Верезин.

— А где соболя? А песец? — удивился он.

— Привлекают слишком много ненужного внимания,

— ответила она. — Меня спрашивали?

У печи, за круглым столом, заставленным какими-то

бутылками, сидел товарищ Палицын. Когда Сашенька

вошла, он встал.

— Я товарищ Палицын. Иван, — представился он. —

А я вас знаю: видел, когда вы выступали в рабочем

кружке путиловцев.

Он протянул ей руку — огромную и красную как рак.

— Я вас помню, — ответила она. — Вы

единственный из всех задали вопрос. Я так нервничала!

— Что ж удивительного? Девушка, интеллигентка,

среди нас, простых рабочих. Вы говорили так

убежденно и страстно — мы были очень благодарны,

что такая девушка, как вы, пришла нам помочь.

Сашенька понимала, что он имеет в виду, говоря

«такая девушка, как вы». Ее это задело. Вероятно,

Палицын заметил ее смущение. Он мягко добавил:

—

Мы выходцы из совершенно разных миров,

но вы расскажете мне то, что знаете, а я поделюсь с

вами тем, что известно мне.

Сашенька почувствовала благодарность. Высокий, с

густой копной волос, с доставшимися от пращуров-татар

широкими скулами и раскосыми глазами, Ваня Палицын

являл собой тип настоящего русского мужика, простого

петроградского рабочего. Сашенька знала, что, в

отличие от Менделя и Молотова, Ваня был именно

простым рабочим: он с восьми лет вкалывал на

Путиловском заводе и разговаривал как настоящий

пролетарий. Вот ради таких, подумала Сашенька, и

создавал свое учение Маркс, ради таких и она сама