— Очевидно, нет, — сказал Рик.
— Значит, только мы двое? Выходит, это наш маленький секрет?
Рик коротко кивнул.
— Превосходно, — хитро сказал Рено. — Не в первый раз. Но притом вы понимаете, что, вполне возможно, в этой игре ни один из нас не выиграет? Что мы оба проиграем?
— А иначе зачем бы я стал играть? — ответил Рик. — Осточертело выигрывать шулерскими костями.
— Если Ласло пронюхает, что вы знали, будто Гейдрих поедет другой дорогой, тогда ни ваша жизнь, ни, как ни жаль, моя не будет стоить…
— Фуфлыжного четвертака, — закончил Рик.
— Точно, — согласился Рено. — Что бы ни значило это слово. — Он поерзал в кресле. — Теперь позвольте мне обрисовать ряд альтернатив вашим выводам. Во-первых, тому, что Гейдрих послушается предостережения, засада пойдет насмарку, мы благополучно смоемся в Лондон и будем счастливо жить до самой смерти. Привлекательная гипотеза, но маловероятная.
— Почему?
— Потому что британцы учуют неладное в ту же минуту, как мы вернемся. Вероломный Альбион всем странам мира приписывает собственную двуличность. Нам еще повезет, если нас не пристрелят в первые двадцать четыре часа после приземления в Лондоне.
— Тут вы, может, и правы.
— Тут я безусловно прав, — сказал Рено. — Перейдем к пункту номер два. — Он секунду повозился с портсигаром, открыл. — Предположим, Гейдрих, несмотря на предупреждение, возьмет и явится на рандеву со смертью, взяв с собой без счету солдат. Что тогда?
— Рванем оттуда со всех ног, — ответил Рик.
— И нас убьют, не немцы, так чехи, не чехи, так британцы. Не важно: итог все равно один.
— А почему британцы? — спросил Рик.
— Разве можно, чтобы все узнали про неудавшееся покушение Союзников на одного из верховных фашистов? По-моему, ни к чему. — Рено изобразил, как лает пулемет в тюремном дворе. — Возможность номер три: Гейдрих едет по Карлову мосту, мы его поджидаем, и вопреки всем вероятиям Ласло удается закинуть бомбу в машину, и вопреки еще большим вероятиям она взрывается, и вопреки вообще любым вероятиям, какие ни назовите, Гейдриха убивает. Что тогда?
— Я и сам об этом думаю с самого Южного Кенсингтона, — ответил Рик. — После всего, что вы сейчас сказали, я не понимаю, зачем британцам наше возвращение.
— И я, — поддержал его Рено. — Спасательный самолет не прилетит, нас всех схватят и расстреляют, а британцы нас преспокойно дезавуируют. Вас с Ласло заставят наблюдать участь Ильзы, прежде чем вы примете свою. Потом немцы взаправду рассвирепеют и сровняют с землей целые города, а может, и небольшие страны, спасибо пашей опрометчивой выходке. Этого ли мы хотим?
— Я-то хочу другого, — сказал Рик, — да меня никто не спрашивает.
Рено оглядел друга с ернической отрешенностью. Сейчас они играли в самую опасную игру своей жизни, и вот — сидят и обсуждают будущее, словно болтают о ближайшем футбольном матче, к результату которого оба питают слабый интерес.
Что ж, может быть, это и впрямь не важно. Путь отступления из Праги с самого начала казался Рено маленькой отговоркой для приличия. Получится у них или нет, ни одна из враждующих сторон не захочет их принять или хотя бы признать знакомство. Но все равно — убьют ли они Гейдриха или, что гораздо вероятнее, их самих поубивают на месте или повяжут и убьют позже — скоро все закончится.
— Рики, — наконец сказал он, — какого исхода вы бы хотели? В смысле, если бы вы могли устроить так, чтобы все случилось в точности по вашему желанию, — как бы оно было?
Рик зажег новую сигарету, чтобы лучше думалось.
— Не знаю, — сказал он. — Пожалуй, я бы сказал, пусть Гейдрих умрет, а больше никто не пострадает; а мы благополучно улетим и будем жить долго и счастливо.
Рено улыбнулся:
— Кроме Виктора Ласло, вы хотите сказать.
— Может быть.
— Какие уж тут «может быть». Право, не знай я вас лучше, я бы предположил, что всю эту кашу заварили вы сами, чтобы погиб Виктор Ласло, а не Рейнхард Гейдрих.
Рик поднялся и заходил по комнате.
— Но Гейдрих заслуживает смерти, потому что он фашист и убийца, головорез и бандит! Потому что, если он не умрет, пострадают миллионы людей. И все же…
Рено не предложил решения для Риковой дилеммы. Вместо этого он сказал:
— В Касабланке Виктор Ласло кое-что сказал майору Штрассеру у меня в участке, и это нейдет у меня из головы: если с ним что-нибудь случится, сотни таких же, как он, поднимутся по всей Европе, чтобы занять его место. Не верно ли то же самое и про Гейдриха? Допустим, мы сможем его убить. Другие такие же, даже хуже, только и ждут — с нетерпением! — занять его место. Я хотел бы верить, что запас хороших парней в этом мире побольше, чем запас плохих, но вот именно сейчас я бы на это не поставил.
— Так вы хотите сказать?.. — начал Рик.
— Так я и говорю: что бы мы ни решили и что бы ни сделали, по большому счету, главный итог определят не наши действия. Своими силами, Рики, нам эту войну не выиграть, и если у нас есть мозги, мы и пытаться не станем. Мы можем только надеяться выбраться отсюда живыми.
— Может, вы и правы, — сказал Рик. — Немцы привольно расселись в Европе, у Союзников нет шансов по ним ударить. Русских на Восточном фронте треплют в хвост и в гриву; их уже загнали под самый Сталинград, и не похоже, что они долго продержатся. Когда фашисты покончат с ними, они обрушат всю мощь своих армий на Запад — на нас. Британцы заперты на своем островке, Франция сдалась — без обид, Луи, — американцы возятся с япошками на Тихом океане. — Прикончив сигарету, он тут же закурил новую.
— Не надо недооценивать русских, друг мой. Может, они еще ввалятся в Берлин, прежде чем все закончится.
— С другой стороны, что могут сделать немцы? — продолжал Рик. — Они даже Ла-Манш переплыть не могут, не говоря про то, чтобы побить британцев. Дьявол, да британцы в своем Лондоне по-прежнему дают званые обеды. И раз фашисты не могут перейти Ла-Манш, черта лысого они перейдут Атлантику, уж это точно. — Он глубоко вздохнул. — Так что Америка, по крайней мере, в безопасности.
— В отличие, напомню, от Центральной Европы, — сказал Рено. — Где мы с вами сейчас и находимся.
— И впрямь, — сказал Рик.
Мысли Рено понеслись вскачь. Лидеры Сопротивления в Лондоне убеждены, что операция обязана провалиться. Нельзя позволить британцам успешно провернуть такую комбинацию и устранить Гейдриха. Ему приказали отслеживать операцию, а не срывать, но Луи быстро пришел к заключению, что план Виктора Ласло не должен осуществиться. И он совершенно не против: в первый раз они с Риком Блэйном могут с чистой совестью быть союзниками.
Однако вопрос посерьезнее тяготил его. Какой итог более в интересах Франции — не оккупированной Франции и не вишистской Франции, a la belle France? Его смелое приветствие, обращенное к майору Штрассеру — «Неоккупированная Франция приветствует вас в Касабланке», — пустая бравада, и только. Сам Луи был тогда не более чем коллаборационист, жалкий лизоблюд. Проститутка.
Проститутка. Таких женщин он презирал всю жизнь. И усердно пытался вписать в эту категорию весь женский пол, лишь бы успокоить совесть. Он заставлял их отдаваться ему, отдаваться врагу, потому что мог заставить. А сам отдавался врагу, потому что так хотел. Потому что он сам был врагом. Теперь хватит.
В ту ночь, впервые за много веков, Луи Рено спал крепко.
Глава тридцать первая
Нью-Йорк, октябрь 1935 года
СЕНАТОР И ГАНГСТЕР — ПОДЕЛЬНИКИ! —
гласили заголовки «Нью-Йорк Миррор» 23 октября 1935 года. Под статьей стояла подпись Уолтера Уинчелла. Уинчелл не часто снисходил до новостей, но то был особенный случай. В этот раз им перепала новость.
Знакомо ли вам лицо зла? Если вы завсегдатай кинотеатров, вы, может быть, думаете, что знакомо: лихой парень в фетровой шляпе и со шпалером. Но что, если это лицо вашего соседа? Вашего лучшего друга, или друга вашего друга, или хуже того — парня, за которого вы голосовали на прошлых выборах?