Салуччи угрюмо поднялся, глядя на Солли из-за на удивление широких плеч О'Ханлона.
— Прошу принять мои самые смиренные извинения за это печальное недоразумение, — монотонно пробубнил итальянец.
Соломон едва глянул на него.
— Это называется извинение? — спросил он, не двинувшись.
— Английский нашего Лоренцо оставляет желать много лучшего, в смысле изящества, — мягко заметил О'Ханлон. — Если перевести, он имеет в виду, что такое больше не повторится, и в этом я даю вам слово.
Солли медленно поднялся на ноги, настороженно глядя на Салуччи.
— Соломон, сколько лет мы вместе, — напомнил О'Ханлон. — Прошу тебя как друга, сделай это для меня.
Он проворно отступил, словно матадор, а те двое сошлись, обнялись и расцеловались в обе щеки.
— Вот мы с этим и покончили, — сказал довольный О'Ханлон, когда те разошлись.
Рик отметил, что у Солли в лице проступила краска, Салуччи же слегка позеленел. Все снова сели — кроме Рика, который за все время не шевельнулся.
— По-моему, за такое содружество стоило бы произнести подобающий тост, — сказал О'Ханлон. — Не будет ли хозяин любезен?
Солли потянулся к нижнему правому ящику стола. Это был, Рик знал, тот самый ящик, где босс обычно держал маленький револьвер 22-го калибра. Рик спросил себя, знает ли об этом О'Ханлон, и решил, что, вероятно, да. Похоже, на свете мало такого, чего бы этот человек не знал.
Солли вынырнул с бутылкой виски и тремя стаканами. Разлил по глотку золотистой влаги, один стакан оставил себе, два передал Салуччи и О'Ханлону.
— В такой день — самое лучшее.
— За дружбу! — провозгласил О'Ханлон, и все выпили.
Затем Солли встал.
— Сегодня — особый день, — сказал он. — Еще по двум причинам. Сейчас я пью за моего друга Ицика Бэлина — за лучшего из моих клубных управляющих, самую верную руку среди моих парней и человека, которого я люблю, как сына. Если со мной, не дай бог, что-нибудь случится, то это мой какниназовите, мой очевидный преемник. — Никто не усмехнулся над его придыхательными на русский манер «х». — Все, что у меня есть, будет его. Лэхаим!
Все вежливо пригубили виски. Тик-Так помрачнел.
— Все, кроме одного, — продолжил Солли. — Теперь, Рики, уж прости, другой тост, еще важнее. — Рик отметил непривычно серьезную мину Соломона. — За мою дочь, мою единственную дочь, за Лоис, — начал он, и сердце Рика оборвалось. — Которая, я с гордостью сегодня объявляю, обручена с очень важным в нашем с вами городе человеком.
Солли глядел гордо. Эйби и Тик-Так глядели озадаченно. О'Ханлон — довольно. Салуччи — злобно. Вайнберг просто глядел.
— Да, не с кем иным, как с Робертом Хаасом Мередитом. Три месяца он ухаживал за ней как истинный джентльмен, и вот вам итог. Все ничем ничего и вдруг — на тебе!
Рик так стиснул зубы, что попади между ними кончик языка, он бы напрочь его откусил.
— Соломон! — воскликнул О'Ханлон, потирая руки. — Поверь, ты не мог меня обрадовать сильнее. Это счастливое событие надежно и верно скрепит наш новый мирный договор, ведь мы же с мистером Мередитом вели кое-какие весьма прибыльные совместные дела и определенно намерены продолжать и впредь. Какой сегодня и впрямь великолепный день для всех.
О'Ханлон и Солли смеялись — лучшие друзья на свете. Что там ирландец говорил у «Ректора» о враждующих королевствах? Рик понял его теперь.
Через месяц Лоис Горовиц и Роберт Мередит поженились. Газеты назвали невесту Лоис Хэрроу, дочерью успешного собственника из Дарьена. Церемония в церкви Святого Стефана на Пятой авеню была тихой и закрытой, а немногочисленных случайных посетителей спешно выводили за двери храма — кто-нибудь из фаланги громадных мужчин в тесных оттопыривающихся пиджаках.
Соломон со слезами на глазах вел невесту к алтарю. Шафером был Дион О'Ханлон. Рик Бэлин впервые в жизни сидел в церкви. И даже ему пришлось признать, что молодые — красивая пара. Он размышлял, выйдет ли их жизнь такой же безоблачной, как их нынешний вид.
Выйдя из церкви, Лоис бросилась Рику на шею.
— Рики, как это здорово! — выдохнула она. — Я теперь не буду сидеть на месте! — Через ее плечо Рик видел, как Мередит жмет руку свежеобретенному тестю. — Мы можем по-прежнему дружить, правда? — сказала Лоис, а Рик старался уловить обрывки другого разговора.
— Мистер Горовиц, — говорил Мередит, — такое удовольствие вести с вами дела.
С тех пор Рик не видел Лоис три года.
Глава двадцать третья
— Фройляйн Туманова, — сказала, поджав губы, фрау Хентген, секретарша-австриячка, что сидела в приемной, сверля окружающий мир глазами-буравчиками, — герр директор распорядился, чтобы эти отчеты были перепечатаны немедленно и представлены ему лично сегодня к четырем часам.
Ирмгард Хентген — привратница, последняя линия обороны Рейнхарда Гейдриха против нежелательных вмешательств в его рабочий режим. Строго говоря, она не личный секретарь: эту должность, согласно фашистскому порядку вещей, всегда занимал мужчина. Но она следила, кто приходит и кто уходит, и согласовывала детали рабочего графика Гейдриха.
— Sofort, Frau Hentgen,[120] — ответила Ильза Лунд.
Фрау Хентген ей не по душе, и австриячка, подозревала Ильза, тоже терпит ее с трудом.
— К четырем часам, — повторила фрау Хентген на тот случай, если ее слов не услышали с первого раза. — Эти документы непременно…
Ильза больше не замечала ее. Жизнь слишком коротка, чтобы по два раза выслушивать фрау Хентген. Кроме того, надо работать.
За какие-то четыре месяца Ильза продвинулась из анонимности машбюро в секретариат Гейдриха, где оказалась одной из трех сотрудниц под началом фрау Хентген. Ильза не знала точно, приписать ли это скорое продвижение своему уму, своим умениям, красоте или сочетанию всех трех, но не собиралась ломать над этим голову. Она близко подобралась к Гейдриху, совсем близко. Осталось только приблизиться еще на шаг.
Внедриться в главное управление рейхсзихерхайтшауптамта оказалось на удивление легко. Белогвардейцы считались естественными, пусть и низшими, союзниками в войне против марксизма и большевизма, в их лояльности ни у кого не было охоты сомневаться. Все думали, что немцы всеведущи и всемогущи, — а немцам того и надо, чтобы все так думали. Но во многих отношениях нацисты обнаруживали неожиданную слабость и едва ли не убожество — настолько уверились они в правоте своего дела и неизбежности своей победы.
— …и это нужно сделать немедленно!
— Да, спасибо, фрау Хентген, — сказала Ильза, принимая очередную кипу бумаг с притворной любезностью. Даже не глядя, она знала, что это за бумаги. Доклады о настоящих и вымышленных преступлениях против рейха. Наперед известно ей и каково будет нацарапанное внизу прямо над подписью предложение рапортующего агента: смерть. Похоже, смерть у них — решение на любой случай.
Некоторые доклады, немногие, она сумела потерять. Даже в рейхе документы, бывает, попадают не в ту папку или не на ту полку, и нечего тревожиться, что фрау Хентген или еще кто-нибудь догадается о ее двойной игре. Кому-то Ильза спасала жизнь — с великой предосторожностью. Шепнешь имя — и человека предупредят; кому-то даже удавалось скрыться. Но Ильза не могла спасать всех — рано или поздно она навлекла бы подозрения на себя, — так что ей приходилось выбирать, выбирать между абсолютно неизвестными ей людьми, кому жить, а кому умереть.
Где-то с неделю назад был особенно убийственный момент: пролистывая пачку смертных приговоров, она наткнулась на имя одного из младших агентов сопротивления, рабочего по имени Антон Новотни, который был занят на строительстве новой тюрьмы для гестапо. Оказалось, впрочем, что этот арест не имеет отношения к сопротивлению; мальчишка из его Wohn-quartier[121] донес, что Новотни рассказал анекдот про Гейдриха. Теперь и анекдот стоил жизни, и приговор оглашался и приводился в исполнение, не успевал еще стихнуть смех, сколь бы тихим он ни был: двое агентов РСХА вломились в таверну, где сидел Антон Новотни, выволокли его на улицу и застрелили прямо у дверей.