Литмир - Электронная Библиотека

Однажды я спросила ее.

– А где твой муж?

На что Анна Павловна надолго задумалась. Она просто отвернулась к окну и несколько минут хранила молчание, пока вдруг не решилась заговорить.

– Когда-нибудь я расскажу тебе эту историю. Однажды, когда придет мой час, ты узнаешь всю правду. А пока, наберись терпения, и помни, то о чем мы говорим с тобой в этой комнате, должно остаться только между нами.

Я кивнула.

Мне уже исполнилось двадцать три года, когда мама вдруг сказала, что Анна Павловна стала чувствовать себя хуже и очень просила чтобы я приехала и провела с ней последние дни. Я, недолго думая, собралась и вылетела в Омск. Несмотря на тяжелое состояние здоровья, она все также сидела в своем любимом кресле. Когда я вошла, она устало улыбнулась и рукой пригласила присесть, напротив, в заранее подготовленное для меня кресло.

– Пришло время, Анни, рассказать тебе правду, – начала она. – Я так долго молчала об этом. Так старалась скрыть свою тайну, но стоило мне увидеть тебя, и я поняла – что должна рассказать тебе все. Что только ты одна сможешь помочь, обрести нашим душам покой. Дай мне слово, что выполнишь мою последнюю просьбу.

Я была заинтригована, подалась вперед и взяла ее за руку.

– Да. Я сделаю все, что ты пожелаешь. Обещаю.

Тогда она откинулась на спинку и закрыла глаза, на щеке ее заблестели слезы.

– Мне кажется, что живу я, уже целую вечность… и не будет конца и края этой жизни… Я так устала, каждый год, каждый день, ждать, когда всевышний смилостивится, и заберет мою душу к себе… Разве не заслужили мы покоя?… Разве недостаточно молитв я вознесла к нему? Ведь я так устала… – она вдруг открыла глаза, посмотрела на меня и тихо добавила. – И он уже давно ждет меня, там… Знаешь, он всегда звал меня Анни…

2. «Война началась!»

Войны ведут короли, но страдают от них обычные люди.

Я родилась в смутное время, 20 апреля 1923 года в Омске. Моя мать, была потомственная дворянка, отец офицером Царской армии. Они любили друг друга, и мы были счастливой семьей. Бабушку с дедушкой я видела только на портретах. Они умерли задолго до моего рождения.

Я была младшей дочерью, поздним ребенком. Всего нас в семье было шестеро детей. Одна из моих сестер, Ольга, еще до революции успела выйти замуж за представителя угасающего немецкого дворянства и уехала с ним в тогда еще спокойную Германию. Там она скончалась от чахотки, спустя два года. Мой старший брат Тихомир, служил в Новониколаевском полку. После Октябрьской революции, он примкнул к Сибирской армии, и на радость матери сражался на стороне Белой Армии. Я никогда его не видела, он погиб в сражении под Омском и много лет его фотография стояла в углу, в окружении икон, освещаемая мягким светом горящих свечей. От него остались только картины. Он очень любил рисовать.

Второй брат, Николай, его назвали именем нашего Царя, и видимо судьба распорядилась его жизнью так же печально. Он с самого рождения сильно болел. Сколько помню себя, он лежал в постели, наглухо укутанный одеялами и постоянно кашлял. Он умер в 30 годах.

В разгар Сталинских репрессий с родителями остались только три дочери: я, Татьяна и Соня. Наш дом мы потеряли сразу после революции и перебрались в маленькую квартиру в центре города. В детстве я никогда не видела нашего дома, но Таня часто рассказывала, какой он большой и красивый. Она всегда говорила, что однажды мы сможем вернуться домой. А пока мы вынуждены были тесниться в маленькой квартирке, с обшарпанными стенами и низкими потолками.

Те времена были смутными для бывшей царской России. Мы только учились осознавать, что рождены в Советском Союзе, и вся великая история нашей империи без остатка стерта безжалостной рукой революции.

Как раз в то время, когда по ночам проходил покос виновных и невиновных, мама учила нас с сестрами молчать: молчать о том, что Тихон, воевал за белых, о том, что родители благородных кровей, о том, что сестра покинула страну, и о том, что живем плохо… Именно в те годы, я научилась молчать. Мне было 11 лет. А я уже знала, о чем можно говорить, а о чем нельзя.

Осенью, 34 года, к нам пришли они. Ночью, словно воры, постучали в дверь. Бесцеремонно, в грязных сапогах, топтались по комнатам. Переворачивали все верх дном. А после обыска увели отца. Я до сих пор помню как дрожали его руки, когда он прощался с нами навсегда. Через несколько дней, так же, ночью, они забрали маму и Таню. Перед уходом, мама шепнула Соне: «Помни о моих словах».

Прошло еще два дня, когда к нам в дом неожиданно ворвался Сережка, сын одного из партийных деятелей нашего города. Он увел Соню на кухню и что-то долго ей рассказывал. Я всегда знала, что Сережа тайно влюблен в мою сестру. И все знали об этом, только Соня не догадывалась или догадывалась, но не подавала виду.

Когда Сергей ушел, Соня приказала мне собирать вещи. В тот же день, без предупреждения мы с ней бежали из города. Я до сих пор не знаю, сказал ли тогда Сергей ей правду о наших родителях или Соня просто опасалась за наши судьбы, но мы бежали.

Сергей помог нам достать билеты на поезд. После обеда мы сели на поезд и навсегда покинули город, в котором я родилась и выросла. Город, где мы были счастливой, большой семьей. Город, который подарил мне жизнь, но после отобрал все.

Первое время нам было сложно. Мы переехали в Смоленск, к Антонине Аркадьевне. В молодости она служила в доме маминых родителей и была очень сильно привязана к нашей семье. После революции она вернулась в родной город, где и продолжала жить в одиночестве, в убогой комнатенке, грязной, коммунальной квартиры. Тогда все так жили. Тогда, так было правильно, и никто не имел права жаловаться и сетовать на судьбу.

Соня работала на нескольких работах, чтобы хоть как-то прокормить нас. Я ходила в школу. Много читала, продолжала изучать иностранные языки. К окончанию школы, я свободно говорила на немецком и французском языках, но по молчаливому согласию с сестрой, никогда не афишировала своих знаний.

В 1941 началась война. Немцы наступили без объявления, и никто не знал, что следует ожидать от этого вторжения.

Лето было жарким. Немецкие войска наступали. Мы знали об этом. Обстановка в городе царила напряженная. Все только и говорили, о ситуации творившейся в Европе. О странах оккупированных немецкими войсками. И все в страхе ожидали того, что может случится в ближайшее время.

Однажды Саня прибежала с работы раньше, чем обычно. Она явно была встревожена.

– Соня! Что случилось? – спрашивала я сестру, пока она нервно собирала вещи.

– Война, Аня! Немцы наступают! Нас эвакуируют из города! Здесь небезопасно!

– Как эвакуируют? Всех? Но разве успеют?

– Может и не успеют. Но я знакома с одним майором, он поможет нам бежать из города вглубь страны. Туда, где безопасно.

Соня продолжала собирать вещи, а я вдруг ощутила дикое желание остановить ее. Я дернула ее за руку и обернула на себя.

– Нет! Соня! Мы должны остаться!

– Что? – Соня изумленно посмотрела на меня. – Что значит остаться? Аня! Не сходи с ума! Здесь мы обречены…

– Соня! Я больше не могу так жить! В бегах… вечно прятаться… Мы должны остаться! Здесь может понадобиться наша помощь. Помнишь, мама рассказывала, что наша тетка во время Революции помогала раненным.

– Но она поплатилась за это своей жизнью!

– Да! Но она выполнила свой долг. Сколько жизней она спасла, прежде чем… ты понимаешь. Есть организация, я читала – Красный Крест. Добровольцы вступившие в него неприкосновенны. Мы сможем помогать раненным. Нам нечего бояться!

Соня не стала спорить со мной. Она знала, что это бесполезно. Она опустилась на стул и уронив голову на руки заплакала. Мой оптимизм так и не передался ей, она понимала, что мы обречены.

На следующий день мы пришли к ее знакомому майору, улыбчивому молодому парню, с задорной челкой и открытым взглядом. Он отвел нас к генералу, и с того самого дня, мы начали усердно трудиться в военном госпитале, наспех организованном в местной больнице. Нам выдали военную форму, юбку и пиджак песочного цвета, белую косынку с красным крестом, и повязку на руку.

2
{"b":"193428","o":1}