— Оба, — повторил я и по аналогии с ранее не высказанной мыслью спросил:
— Скажите, отец, а от кого всё-таки ее сын, от Идриса или от Даниэля?
— Хм. Что называется, вопросец в лоб, — он растерянно улыбнулся. — Любому, кроме вас, я бы отказался отвечать или попросту соврал, взял бы грех на душу. И не то чтобы я связан тайной чужого покаяния, на исповеди этот вопрос вообще не возникал. Госпожа наша не считала это — что бы это ни было — пятном на своей совести.
Однако оба они с герцогом не хотели ясности. Чтобы ее сын не числился ни наследником герцога, ни преемником Идриса. Теперь уже никто не оспорит завещания Даниэля, а то почитание, которое оказывали Идрису его огнепоклонники, естественно обратится на Яхью, сына властительной каханы из их народа. Вот и не будем вносить ее, эту ясность: пускай остается как есть.
— Да-да, я припоминаю одну оживленную беседу. Даниэль ссорился с гябром, точнее — гябр с Даниэлем. Из-за фальши своего положения, — пробормотал я. — И слова Идриса, что то не его дитя… Но ведь все знали, что герцог неспособен стать отцом.
— Экий вы навязчивый, сударь. Придется вам и последнее выдать. Уходя в монастырь, наш скромник сдал мне по списку десятка два своих добрачных бастардов, о которых они с женой пеклись до самого конца. В супружестве ничего на стороне уже не возникало, хотя виноватым он себя, я думаю, чувствовал.
— Да-да. Песня на слова Шекспира… Вот оно что. Но тогда почему его законный сын появился так поздно?
— Сам не знаю, что было на уме у Господа Бога, мой милый. Может быть, он заботился о том, чтобы проект Даниэля воплотился без сучка и задоринки. Или вот еще что. Я слыхал одну молитву, которую тогда не понял напрочь. Кати не хотела, боялась иметь сына по плоти: нечто удивительное, непостижимое должно было быть в нем. А когда он уже играл у нее внутри, она именовала его «мой сын от троих». От Даниэля, Идриса и меня, что ли, от троих ее паладинов? Или от Триединого Бога, Которого в Лесу чтят в виде двух рук, что держат дитя? Хотя он пока обыкновенный малыш, только очень крепенький и красивый, как сам Даниэль в юности. Странно: в нем и впрямь угадывается нечто от Идриса, а может, и от вас… Ладно, все это чепухня и досужие домыслы. Главная моя головная боль — что делать с верховной властью, что так вдруг и со всех сторон на меня свалилась.
Я не вполне его понял, однако выразил уверенность, что и с этим он совладает так же успешно, как и со всем в своей жизни.
— Да я и не пытался ни с чем совладать! — воскликнул он. — Напротив, жил во все тяжкие. Почти не думал о своем священстве, а если и приходило оно в голову, то в самые неподходящие и курьезные моменты. Изображал благородного разбойника. Побывал в няньках и свахах. Шаманил помаленьку. Носил доспех, и рубился, и лежал рядом с красавицей на белых простынях и в белых снегах. Куролесил, одним словом. И вот надо же — каждое мое деяние обрело смысл и каждая скрепленная мною клятва — завершение.
Он уже подзабыл о моем присутствии и вещал в пространство:
— Этот благословенный архипелаг, подчиняясь Святому Престолу духовно, светски будет от него независим. Мы задорого купили у Папы Римского соизволение сделать из Великого Динана — и Леса, и Гор, и Степи и даже Сухой Земли — ссылочное место для патеров, не поладивших с курией. Вот, к примеру, мой старший собрат по коллежу, преподобный Тейар Дешарден. Его намереваются упечь к сунам. Зачем? Он по наклонности рудознатец, ему самая отрада в лэнское недро погрузиться. Глядишь, выкопает новый минерал или новую теорию. Выпишу непременно!
Помолчал и продолжил, видимо, почувствовав, что я, как прежде, сижу и внимаю:
— Хотел бы я знать, понравится ли им то, что я буду здесь делать. Земная жизнь постоянно увечит прекраснейшие наши замыслы, и моя Кати, а особенно мой Барс вечно бились лбом об это несоответствие земной мечты ее воплощению. Быть может, поэтому их совместное пребывание в Гэдойне, а и еще раньше — в Лэн-Дархане и стало поединком двух воль, скорее — своеволий? При всей тяге друг к другу, которую они маскировали умными разговорами… Так и я — всю жизнь тянулся к нему, и спорил, и восставал, но любил, как никогда не любят женщину. Да ведь и вы тоже, Френсис?
Я не ответил. Как сейчас помню: мы с Леонаром восседали друг против друга в широкообхватных креслах, прислуга впервые растопила камин не бутафорскими дровами, а углем, и алые огоньки порхали между черных глыбок. А у меня волосы на загорбке поднялись дыбом от внутренней дрожи: как въявь, показалось передо мною молодое, изменчивое и пленительное лицо моего брата, моего «второго я», и иглой пронзила мое сердце невозможная и уже невоплотимая любовь».
Письмо Франки
«Ваше просвещенное преосвященство! Папа-Лёвушка!
Я напишу это послание, залью сургучом и пришлепну всеми имеющимися в моем герцогском распоряжении печатями. Если вам придется его читать, значит, меня уже не на этом свете и это моя последняя исповедь. Каюсь, я нарочно пренебрегала ею последние месяцы. Понятное дело, вы не растреплете моих секретов, только вам до поры времени и самому знать их не стоило. Чего уж там, смерть — дело житейское: в конце концов вы как раз ее — судьбу мою — и видели там, в древнем цирке, когда напились колдовского напитка и уснули близ моих ножек.
Моя беда в том, что на меня обрушились все мои лжи во спасение, все житейские ухищрения и политические уловки — и сразу. Мой уговор с мужем играть в нелюбовь, щадя то ли мою материнскую, то ли его отцовскую репутацию. Моя шальная влюбленность в Идриса. Пока это длилось, я не раз припоминала ваши слова о том, что истинная любовь не должна стремиться овладеть своим предметом. Но у женщины, в отличие от вашего пола, это отдача, расточительство, самозабвение дара — и поэтому куда больший соблазн: пусть даже он остается в мыслях, как у меня.
Что еще вменю себе в вину? То, что я когда-то всклепала на себя происхождение из «Народа Книги». И то, что я выменяла у гябров их секретное оружие на чужое побратимство и чужую душу — добро бы свою. Но хуже всего была игра против Аргалида на стороне Аргалида.
Если человек повинен впустить в мир зло, он должен быть готов и к тому, что оно обернется против него — и тогда ему придется бросить всё, что он имеет, — и любовь, и жизнь, и то, что дороже жизни, — дабы закрыть брешь. Это мне и предстоит.
А всё-таки я довольна тем, что сделала в здешнем непутевом мире, и более всего — своим тройным уловом. Вы с Яхьей разделите, наконец, светскую и духовную власть, которые не вполне по установлению держал в Горах Однорукий Саир. Вы притянете к себе Юмалу и цианов, он — гябров: и так будут соединены обе створки Раковины. И не будет у вас в будущем ни диктатора Эйтельреда Аргала, потомка проклятого рода, ни женщины, которая хотела творить добро, но всё совершаемое ею низвергалось в бездонную пропасть Хаоса…
Ох, простите, я подобралась к самому главному, к тому, о чем вы догадывались и во что никак не могли поверить; и, похоже, снова пытаюсь увильнуть от прямого объяснения. Вы ведь обращали внимание на эпитеты, которыми в Лесу, да и вообще в Динане, награждают Иисуса? Звездный Странник. Лунный Пастух. Небесный Бродяга. Он идет от одного мира к другому и во всех воплощается, соединяя их в Себе. А друзья Его, веселые нищие и отважные святые, получают свободу передвигаться в разных временах и протяженностях, которые для обычного человека намертво отгорожены друг от друга. Или он так думает, что отгорожены. Ну так вот, я тоже этот самый… Странник. Только не пугайтесь, папочка. В сущности, каждый из нас немножечко лошадь… тьфу, Бродяга и тэ дэ. И вы тоже. И Даниэль. И в потенции — наш Френсис-Идрис.
Штука в том, что жизнь человека — аккорд, в котором он, в силу своего несовершенства, слышит одну ноту. Мы живем во многих мирах, «верхних», «нижних» и просто земных. Может быть, это и есть чистилище — лестница Иакова и вдобавок Дантовы семь кругов ада, и семь небес — миров Аллаха. В смысле того, что так это отражается в грубом — и не очень грубом — человеческом восприятии. Так вот, Франка одновременно чувствует по крайней мере две ноты и два мира. Или, скорее всего, деревенская девочка там, под надвратной башней Лэн-Дархана, погибла, и от светлой нити, которой была ее жизнь, в ткани бытия осталась прореха, выдернутая, как в мережке, строчка, куда продели жизнь воительницы, оборвавшуюся от сабельного удара в сердце…. Но вот та воительница была из будущего, и притом — не вашего здешнего, иначе бы ничто не удалось. Франка-Танеис. Я это поняла, когда увидела Статуи. Только во времена Танеиды Эле, Кардинены, они были открыты. Поистине, сюжетец для шевалье Сирано, если не для сэра Джонатана Свифта: пришелица надевает на себя чужой облик и всё-таки чувствует, что он ее собственный аж до последней родинки!
