Лорд Годалминг взял одну из собак, внес ее и опустил на пол. Как только ее ноги коснулись земли, к ней вернулась ее природная храбрость и она кинулась на своих извечных врагов. Прежде чем она успела загрызть хотя бы одну крысу, те так быстро обратились в бегство, что другим собакам, которых внесли таким же образом, почти не осталось добычи. Крысы исчезли столь стремительно, сколь и появились.

После того как крысы исчезли, мы почувствовали облегчение, точно избавились от чьего-то лукавого присутствия. К нам вернулось бодрое настроение. Было ли оно вызвано тем, что открыли дверь часовни, или облегчением, которое мы почувствовали, очутившись на открытом воздухе,— не знаю, но тень ужаса, казалось, соскользнула с нас, словно одежда, и даже цель нашего прихода потеряла отчасти свое ужасное значение, хотя мы ни на йоту не колебались, какое принять решение. Закрыв наружную дверь, мы заперли, ее на ключ, задвинули засов и, захватив собак, возобновили поиски в доме. Мы ничего не нашли, кроме огромного количества пыли; все оставалось нетронутым, даже следы моих ног с момента первого моего посещения. Ни разу собаки не проявляли признаков какой-либо боязни, и даже когда мы вернулись к часовне, они прыгали вокруг нас, словно только что вернулись из лесу, с летней охоты на зайцев.

 На востоке уже алела заря, когда мы вышли из подъезда. Доктор Ван Хелсинг отыскал в связке ключ от двери дома, запер ее, как обычно, и затем положил ключ к себе в карман.

 — До сего момента,— сказал он,— ночь была очень удачной. Мы не причинили себе никакого вреда, чего я очень опасался, и в то же время узнали, сколько недостает ящиков. Больше всего я рад тому, что наш первый — и, может быть, труднейший и опаснейший — шаг совершен без участия нашей прелестной мадам Мины и ее сон или бодрствование не омрачатся образами, звуками, запахами и тому подобными ужасами, которые она никогда бы не смогла забыть. Мы также кое-чему научились: эти ужасные создания, которых граф заставляет служить себе, не обладают его зловещей духовной силой. Ибо, взгляните, эти крысы, явившиеся на его зов подобно тем волкам, которых он призывал с вершины башни, когда вы хотели уйти из замка или когда женщина требовала отдать ее ребенка,— эти крысы бросились врассыпную, завидев собачек нашего друга Артура. Нас ждет впереди еще много ужасов и опасностей — этот жестокий негодяй не в последний раз демонстрирует свою силу. Похоже, он куда-то убрался. Хорошо! Мы имели случай объявить «шах» в той шахматной игре, что ведем за спасение человеческих душ. А теперь — домой. Заря приближается, у нас же есть основания быть довольными своей работой в первую ночь.

 Когда мы вернулись, все было тихо, только в дальней палате причитал какой-то несчастный, а из комнаты Ренфилда доносился низкий стон. Несомненно, беднягу преследовали кошмары.

 Я на цыпочках вошел в нашу комнату и нашел Мину спящей. Она дышала столь тихо, что мне пришлось близко нагнуться к ней, чтобы расслышать ее дыхание. Она выглядит бледнее обыкновенного. Надеюсь, ей не повредили сегодняшние разговоры. Я действительно очень признателен профессору за то, что он освободил ее от нашей будущей работы и. даже от наших совещаний. Некоторые вещи растревожили бы ее слух; и в то же время скрывать их от нее было бы хуже, чем сказать ей, в случае если б она заподозрила, что от нее что-то скрывают. Теперь эта работа должна стать для нее запретной книгой, по крайней мере до того момента, когда мы сможем сказать ей, Что все кончено и земля освободилась от чудовища из преисподней. Да, трудно будет хранить молчание после того, как столько было сказано откровенно. Но я должен хранить решимость и завтра ничего не скажу о наших ночных приключениях. Я лег на диван, чтобы не беспокоить ее.

1 октября, позднее.

Вполне естественно, что мы проспали, ибо весь вчерашний день мы трудились, а ночь не принесла нам покоя. Изнурение после вчерашнего дня, должно быть, сказалось даже да Мине, и хотя я сам проспал чуть ли не до полудня, но все же проснулся раньше ее и будил ее два или три раза, пока она наконец не проснулась. Она спала так крепко, что, пробудившись, в течение нескольких секунд не узнавала меня и смотрела с невыразимым ужасом, как бывает после кошмара. Она пожаловалась на легкую усталость, и я оставил ее отдыхать. Теперь нам известно, что двадцать один ящик перевезли в другое место, и, если ящики перевозили партиями, нетрудно будет их выследить. Это облегчило бы дело, и чем раньше мы возьмемся за него, тем лучше. Я должен сегодня повидаться с Томасом Снеллингом.

1 октября.

Было около полудня, когда профессор разбудил меня. Он был веселее и радостнее, чем обычно,— по~видимому, результаты прошлой ночи прояснили для него кое-какие вопросы и сняли с его души тяжесть. Коснувшись ночных происшествий, он вдруг сказал:

— Меня чрезвычайно интересует ваш больной. Нельзя ли посетить его сегодня утром вместе с вами? Однако если вы очень заняты и ничего не имеете против, я могу пойти один. Для меня новость — сумасшедший, разговаривающий как философ и рассуждающий так здраво.

У меня была срочная работа, и я сказал, что буду рад, если он отправится один, так как тогда ему не придется меня дожидаться; затем я позвал служителя и дал ему необходимые инструкции.

Прежде чем профессор ушел, я предостерег его от неверных суждений о моем пациенте.

— Но,— ответил он,— я хочу, чтобы он рассказал о себе и о том, почему им владеет мания поедать живых существ. Как я узнал из вашего дневника, он говорил мадам Мине, что однажды подобные идеи приходили ему в голову. Однако почему вы улыбаетесь; дружище Джон?

— Простите меня,— сказал я,— но ответ здесь.— Я положил руку на стопку исписанных листов.— Когда наш разумный и ученый друг рассуждал о том, как он когда-то поедал живое, рот его еще был полон мухами и пауками, которых он засунул туда перед самым приходом миссис Харкер!

Ван Хелсинг в ответ улыбнулся.

— Хорошо,— сказал он.— Память вас не подводит, мне следовало бы помнить об этом. И все же именно самые причудливые идеи и делают душевные болезни столь интересными для изучения. Думаю, безумие этого сумасшедшего может научить большему, чем разговор с мудрецом. Кто знает?

Я продолжал свою работу и скоро ее окончил. По-видимо-му, время прошло в самом деле очень быстро, так как Ван Хелсинг успел вернуться.

— Я не помешаю? — вежливо спросил он, стоя у двери.

—  Нисколько,— ответил я.— Войдите. Работа окончена, и я свободен. Теперь я могу пойти с вами, если хотите.

— Это лишнее: я его видел!

— Ну?

— Боюсь, он не слишком высокого мнения обо мне. Наше свидание было кратким; когда я вошел в колшату, он сидел на стуле, упершись локтями в колени, и лицо его выражало мрачное недовольство. Я обратился к нему возможно веселее и насколько мог почтительно. Он ничего не ответил «Разве вы не знаете меня?» — спросил я. Ответ был малоутешителен: «Я прекрасно вас знаю, вы старый дурак Ван Хелсинг. Я хотел бы, чтобы вы с вашими идиотскими теориями убрались куда-нибудь подальше. Будь прокляты толстокожие голландцы». Больше он не сказал ни слова, а сидел с невозмутимой мрачностью и таким равнодушием ко мне, будто меня вовсе не было в комнате.

Итак, на сей раз я упустил случай поучиться чему-нибудь у этого мудрого безумца, поэтому я решился пойти и, если можно, развеселить себя приятной беседой с нашей прелестной мадам Миной. Меня бесконечно радует, что она не станет больше волноваться из-за этих ужасов. Хотя нам и будет сильно недоставать ее общества, но так лучше.

— Всем сердцем с вами согласен,— ответил я серьезно, ибо хотел поддержать его намерения.— Хорошо, что она уже непричастна к этому. Даже нам, видавшим виды мужчинам, приходится туго. Это совсем не женское дело, и, если бы она продолжала участвовать в нашей работе, со временем это кончилось бы катастрофой.