Обогнув стену, мы направились к дому, стараясь держаться в тени деревьев. Когда мы подошли к подъезду, профессор открыл свой мешок и вынул множество предметов, которые разложил на ступеньках, рассортировав их на четыре небольшие кучки, предназначавшиеся, по-видимому, каждому из нас. Затем он сказал:
— Друзья мои, мы отправляемся на очень рискованное предприятие, и нам необходимо самое разное оружие. Наш враг силен не только как дух. Помните, он обладает силой двадцати человек и, в то время как наши глотки и шеи совершенно обычные и, следовательно, их можно сломать или свернуть, его горло неподвластно обычной силе. Очень сильный человек или группа людей, которые вместе сильнее его, способны на некоторое время его удержать, но все же они не могут так повредить ему, как он им. Поэтому мы должны остерегаться его прикосновения. Храните это у вашего сердца,— сказал он, подняв небольшое распятие и протянув его мне, так как я был к нему ближе других.— Наденьте эти цветы себе на шею,— протянул он мне венок из увядших цветов чеснока,— а для других, земных врагов возьмите револьвер и нож, и на всякий случай вот вам маленькие электрические фонарики, которые можете прикрепить себе на грудь. Но важнее и превыше всего оружие, которое мы не должны расточать понапрасну.
Это был кусочек освященной облатки, которую он положил в конверт и передал мне.
— А теперь,— добавил он,— скажите-ка, Джон, где отмычки? Если нам не удастся отпереть дверь, придется вламываться в дом через окно, как было однажды у мисс Люси.
Доктор Сьюард попробовал несколько отмычек, причем его хирургическая практика сослужила ему немалую службу, и он быстро нашел подходящую. После нескольких движений отмычки вперед-назад замок поддался и со ржавым скрипом открылся. Мы надавили, заскрипели петли, и дверь распахнулась. Это поразительно напомнило мне описание в дневнике доктора Сьюарда того, как он открывал склеп мисс Вестенра. Думаю, подобная мысль пришла в голову и остальным, потолку что все разом подались назад. Первым шагнул профессор.
— In manus tuas, Domine! [15]— сказал он, осенив себя крестом, и переступил порог.
Мы закрыли за собой дверь, чтобы не привлекать внимания, когда зажжем фонарики. Профессор осторожно попробовал замок, чтобы узнать, сможем ли мы без осложнений открыть его, если будем торопиться к выходу. После этого мы все зажгли фонарики, и приступили к поискам. Свет фонариков рождал причудливые и странные тени вокруг нас. Я никак не мог отделаться от ощущения, что с нами был еще кто-то. Вероятно, это было связано с воспоминаниями, неотвязно жившими в моей душе, воспоминаниями о жуткой обстановке, в которой
Произошли эти ужасные события в Трансильвании. Мне кажется, это чувство разделяли все, так как я заметил, что и остальные, подобно мне, то и дело оглядывались при каждом звуке. Каждой новой тени, при каждом шорохе.
Все вокруг было покрыто густым слоем пыли. Пол, казалось, заpoc ею на несколько вершков, кроме тех мест, где виднелись свежие следы, и, освещая слежавшуюся пыль своим фонариком, я мог различить отпечатки гвоздей с широкими шляпками. Стены были также покрыты слоем пыли, а по углам скопилась паутина, которая свисала, будто рваные тряпки. В зале на столе лежала большая связка ключей с пожелтевшими от времени ярлыками на каждом из них. По-видимому, ими пользовались, потому что на пыльной поверхности стола было несколько одинаковых следов, подобно тому, что образовался, когда профессор поднял их. Он повернулся ко мне и сказал:
— Вам знакомо это место, Джонатан. Вы снимали копию с его плана и знаете его, во всяком случае, лучше, чем мы. Где дорога к часовне?
Я имел некоторое представление о том, где находится часовня, хотя в предыдущее свое посещение так и не смог до нее добраться. В конце концов после нескольких неверных поворотов я нашел дорогу и очутился перед низкой дубовой дверью, обитой железными полосами.
— Вот это где,— сказал профессор, осветив фонариком маленький план дома, скопированный из моей переписки относительно его найма
С небольшим затруднением мы отыскали в связке нужный нам ключ и отперли дверь. Мы готовились к чему-то неприятному, потому что, когда отпирали дверь, сквозь щели сочился слабый отвратительный запах, но никто из нас не ожидал той вони, которая ударила в нос. Никто из нас не встречал близко графа в закрытом помещении, а когда я видел его, он либо находился в своих комнатах, но постился, либо, если был напитан свежей кровью, пребывал в разрушенных зданиях на сквозняке; здесь же помещение было небольшое и запертое, кроме того, здесь десятилетиями никто не жил, и воздух стал затхлым, распространял зловоние. В нем плавал землистый запах какой-то гнили. Но как мне описать этот запах? Не просто тление и едкий, острый запах крови, но казалось, будто само разложение разлагается! Фу! Тошно подумать. Дыхание чудовища как будто навсегда впиталось здесь и сделало это место еще отвратительнее.
При обычных условиях такое зловоние заставило бы нас отказаться от предприятия, но нынешний случай был не из обыкновенных, а высокая и ужасная цель, к которой мы стремились, вливала в нас поднимавшую нас ввысь силу, которая была сильнее простых физических неудобств. После невольного содрогания, которое мы испытали, первый раз вдохнув отвратительный запах, мы все как один принялись за работу, словно это гадкое место было розовым садом. Мы подробно осмотрели местность, а перед этим профессор сказал:
— Нам предстоит прежде всего проверить, сколько осталось ящиков; затем мы должны исследовать каждую дыру, каждую щель, каждый угол и посмотреть, не отыщется ли какой-нибудь отгадки, что произошло с остальными ящиками.
Хватало одного взгляда, чтобы узнать, сколько их оставалось, потому что ящики с землей были огромными и их нельзя было не заметить.
Из пятидесяти осталось лишь двадцать девять!
Неожиданно меня охватил ужас, потому что, заметив, как лорд Годалминг внезапно обернулся и посмотрел в конец темнеющего прохода, я также взглянул туда — и на миг у меня замерло сердце. Мне показалось, я вижу силуэт графа, вырисовывающийся в тени; я отчетливо увидел зловещее, мертвенно-бледное лицо, часть горбатого носа, красные глаза, красные губы. Это продолжалось всего мгновение, потому что, когда лорд Годалминг сказал: «Мне показалось, я видел чье-то лицо, но это только игра теней» — и возобновил свои поиски, я направил свет лампы в указанную сторону и зашагал по проходу. Я не нашел и следа кого бы то ни было; а так как там не было ни углов, ни дверей, ни малейшей скважины, только толстые капитальные стены, значит, ему некуда было и скрыться. Я решил, что страх сыграл на руку воображению, и не сказал ничего своим спутникам.
Через несколько минут я увидел, как Моррис внезапно попятился от утла, который изучал. Мы все инстинктивно повернули головы в его сторону, так как нервы у нас, несомненно, были взвинчены, и увидели множество фосфоресцирующих точек, мерцавших, как звезды. Мы невольно подались назад: рол буквально затопили крысы.
Минуту или две мы стояли словно окаменев, но лорд Годалминг, который, по-видимому, приготовился к такого рода встрече, подошел к огромной, обитой железом дубовой двери, наружную сторону которой доктор Сьюард описал в своем дневнике, повернул ключ в замке, отодвинул огромные засовы и распахнул дверь настежь. Затем, вытащив из кармана маленький серебряный свисток, он резко и пронзительно свистнул. Ему ответил собачий лай из-за дома доктора Сьюарда, и через минуту из-за угла примчались три фокстерьера. Мы бессознательно придвинулись к двери, и тут я случайно заметил, что в этом месте пыль была сильно прибита,— по-видимому, недостающие ящики несли этим путем. С каждой минутой количество крыс возрастало. Казалось, само помещение зашевелилось. В свете фонарей светящиеся глаза крыс были подобны целому рою светлячков, усеявших землю. Собаки бросились к нам, но на пороге дома вдруг остановились, зарычали, затем, одновременно задрав носы, принялись выть самым зловещим образом.
