Он был красен, как кирпич, и тусклые глаза глупо и дико пучились из орбит, а на губах показался маленький слюнный водоворотик.

Санин с любопытством посмотрел ему в рот и сказал:

— А еще человек считает себя поклонником Толстого!

Фон Дейц вскинул головой и затрясся.

— Я вас попрошу! — с визгом прокричал он, мучительно стыдясь, что кричит на хорошего знакомого, с которым недавно говорил о многих важных и интересных вопросах. — Я вас попрошу оставить… Это не относится к делу!

— Ну нет, — возразил Санин, — даже очень относится!

— А я вас попрошу, — с истерическим воплем закричал фон Дейц, брызгая слюной, — это совсем… и одним словом…

— Да ну вас! — с неудовольствием отодвигаясь от брызгавшей слюны, сказал Санин, — думайте, что хотите, а Зарудину скажите, что он дурак…

— Вы не имеете права! — отчаянным плачущим голосом взвыл фон Дейц.

— Хорошо-с, хорошо-с… — с удовольствием проговорил Танаров. — Идем.

— Нет, — тем же плачущим голосом и бестолково размахивая длинными руками, кричал фон Дейц, как он смеет… это прямо… это…

Санин посмотрел на него, махнул рукой и пошел прочь.

— Мы так и передадим нашему другу… — сказал ему вслед Танаров.

— Ну, так и передайте, — не оборачиваясь, ответил Санин и ушел.

«Ведь вот, дурак, а как попал на своего дурацкого конька, какой стал сдержанный и толковый!» — подумал Санин, слыша, как Танаров уговаривает кричащего фон Дейца.

— Нет, это нельзя так оставить! — кричал длинный офицер, с грустью сознавая, что благодаря этой истории потерял интересного знакомого, и не зная, как это поправить, а оттого еще больше озлобляясь и, очевидно, портя дело вконец.

— Володя… тихо позвала из дверей Лида.

— Что? — остановился Санин.

— Иди сюда… мне нужно…

Санин вошел в маленькую комнату Лиды, где было полутемно и зелено от закрывающих окно деревьев, пахло духами, пудрой и женщиной.

— Как у тебя тут хорошо! — сказал Санин, страстно и облегченно вздыхая.

Лида стояла лицом к окну и на ее плечах и щеке мягко и красиво лежали зеленые отсветы сада.

— Ну, что тебе нужно? — ласково спросил Санин.

Лида молчала и дышала часто и тяжело.

— Что с тобой?

— Ты не будешь… на дуэли? — сдавленным голосом спросила Лида, не оборачиваясь.

— Нет, — коротко ответил Санин.

Лида молчала.

— Ну, и что же?

Подбородок Лиды задрожал. Она разом повернулась и задыхающимся голосом быстро и несвязно проговорила:

— Этого я не могу, не могу понять…

— А… — морщась, возразил Санин, — очень жаль, что не понимаешь!..

Злая и тупая человеческая глупость, охватывающая со всех сторон, исходящая равно и от злых, и от добрых, и от прекрасных, и от безобразных людей, утомила его. Он повернулся и ушел.

Лида посмотрела ему вслед, а потом ухватилась обеими руками за голову и повалилась на кровать. Длинная темная коса, словно мягкий пушистый хвост, красиво разметалась по белому чистому одеялу. В эту минуту Лида была так красива, так сильна и гибка, что, несмотря на отчаяние и слезы, выглядела удивительно живой и молодой; в окно смотрел пронизанный солнцем зеленый сад; комнатка была радостна и светла. Но Лида не видела ничего.

XXX

Был тот особенный вечер, какой только изредка бывает на земле и кажется спустившимся откуда-то с прозрачного и величественно-прекрасного голубеющего неба. Невысокое солнце второй половины лета уже зашло, но было еще совсем светло, и воздух был удивительно чист и легок. Было сухо, но в садах неведомо откуда появилась обильная роса; пыль с трудом поднималась, но стояла в воздухе долго и лениво; было душно и прохладно уже. Все звуки разносились легко и быстро, как на крыльях.

Санин, без шапки, в своей широкой голубой, но уже позеленевшей на плечах рубахе, прошел по пыльной улице и длинному, заросшему крапивой, переулку к дому, где жил Иванов.

Иванов, серьезный и широкоплечий, с длинными, прямыми, как солома, волосами, сидел перед окном в сад, где все больше увлажнялась росой и опять зеленела запылившаяся за день зелень, и методично набивал папиросы табаком, от которого на сажень вокруг хотелось чихать.

— Здравствуй, — сказал Санин, облокачиваясь на подоконник.

— Здорово.

— А меня на дуэль вызвали, — сказал Санин.

— Доброе дело! — ответил Иванов невозмутимо. — Кто и за что?

— Зарудин… Я его из дому выгнал, ну он и обиделся.

— Так, — сказал Иванов. — Будешь, значит, драться? Подерись, я секундантом буду… пусть другу нос отстрелят.

— Зачем… Нос — благородная часть тела… Не буду я драться! — смеясь, возразил Санин.

— И то хорошо, — кивнул головой Иванов, — зачем драться, драться не следует!

— А вот моя сестрица Лида иначе рассуждает, — улыбнулся Санин.

— Потому — дура! — убежденно возразил Иванов. — Сколько в каждом человеке этой глупости сидит!

Он набил последнюю папиросу и сейчас же закурил ее, остальные собрал, уложил в кожаный портсигар и, сдунув табак с подоконника, вылез в окно.

— Что будем творить? — спросил он.

— Пойдем к Соловейчику, — предложил Санин.

— А ну его, — поморщился Иванов.

— Что так?

— Не люблю я его!.. Слизняк!..

— Многим ли хуже всех других, — махнул рукой Санин. — Ничего… пойдем.

— Ну, пойдем, мне что! — согласился Иванов так же быстро, как он всегда соглашался со всем, что говорил Санин.

И они пошли по улицам, оба здоровые и высокие, с широкими плечами и веселыми голосами.

Но Соловейчика не оказалось дома. Флигель был заперт, во дворе пусто и мертво, и только Султан громыхал у амбара цепью и одиноко лаял на чужих людей, неведомо зачем ходивших по двору.

— Экая мерзость тут, — сказал Иванов. — Пойдем на бульвар.

Они ушли, затворив калитку, а Султан, тявкнув еще раза два, сел перед будкой и печально стал смотреть на свой пустой двор, на мертвую мельницу и белые узкие и кривые дорожки, змеившиеся по низкой пыльной траве.

В городском саду, по обыкновению, играла музыка. На бульваре было уже совсем прохладно и легко. Гуляющих было много и их темная толпа, как бурьян цветами, пересыпанная женскими платьями и шляпами, волнами двигалась взад и вперед, то вливаясь в темный сад, то отливая от его каменных ворот.

Санин и Иванов, под руку, прошли в сад и в первой же аллее наткнулись на Соловейчика, задумчиво расхаживавшего под деревьями, заложив руки за спину и не подымая глаз.

— А мы были у вас, — сказал Санин.

Соловейчик робко улыбнулся и виновато проговорил:

— Ах, вы меня извините, я не знал, что вы придете… а то я бы подождал… А я, знаете, прогуляться немножечко вышел…

Глаза у него были блестящие и грустные.

— Пойдемте с нами, — продолжал Санин, ласково беря его под руку.

Соловейчик с радостью согнул свою руку, притворяясь веселым, сейчас же ненатурально сдвинул шляпу на затылок и пошел с таким видом, точно нес не руку Санина, а какую-то драгоценную вещь. И рот у него стал до ушей.

Около солдат, с багровыми от натуги лицами, дувших в медные оглушительно звонкие трубы, среди которых вертелся и, видимо, рисуясь, размахивал палочкой тоненький, похожий на воробья, военный капельмейстер, тесной грудой стояла публика попроще — писаря, гимназисты, молодцы в сапогах и девушки в ярких плач очках, а по аллеям, точно в нескончаемой кадрили, навстречу друг другу перепутывались пестрые группы барышень, студентов и офицеров.

Навстречу попались Дубова с Шафровым и Сварожичем. Они улыбнулись и раскланялись. Санин, Соловейчик и Иванов обошли кругом весь сад и опять встретились с ними. Теперь среди них шла еще и Карсавина, высокая и стройная, в светлом платье. Она еще издали улыбнулась Санину, которого давно не видела, и в глазах ее мелькнуло выражение кокетливого дружелюбия.

— Что вы одни ходите, — сказала сухенькая, сутуловатая Дубова, — присоединяйтесь к нам.

— Свернемте, господа, в боковую аллею, а то тут толкотня… — предложил Шафров.

И большая, веселая группа молодежи завернула в полусумрак густой молчаливой аллеи, оглашая ее веселыми звонкими голосами и заливистым беспричинным смехом.