Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Идите и еще раз подумайте, а мы здесь посоветуемся.

Через пятнадцать минут к ним в комнату вошли Берия, Молотов и Маленков.

— Ну, что надумали? — поинтересовался Маленков.

— Мы ничего нового не придумали. Будем отстаивать свое мнение, — ответил Жуков.

— Правильно, — неожиданно сказал Маленков. — Мы вас поддержим.

Это означало, что Сталин передумал», — подводит итог сочинитель.

Это пересказ, но переиначен так, чтобы убедить читателя: вот, мол, какие попки были Молотов, Маленков и Берия, только и могли, что поддакивать. А на самом деле в этом эпизоде в воспоминаниях Жукова двое последних и не упоминаются, их нет. И вовсе не заходят они в комнату к маршалам, а сами маршалы возвратились в кабинет Верховного, и он сказал им: «Мы тут посоветовались (с начальником Генштаба А. И. Антоновым и В. М. Молотовым) и решили согласиться (с вами) на переход к обороне» (с. 559).

Наша маленькая прогулка в творческую лабораторию писателя Млечина очень полезна, ибо примеров столь оригинального обращения с чужими текстами, как уже было отмечено, у него можно привести немало. В сущности говоря, его книги — это жвачка давно пережеванного другими или даже им самим. В этом и состоит неоднократно упоминавшаяся выше оригинальность книги «Смерть Сталина», как и других. Так что еще неизвестно, кто будет преследоваться в судебном порядке.

Но что же все-таки сказано в книге о ее заглавной теме — о смерти Сталина? О, на сей счет у сочинителя Млечина столько версий, достойных Поприщина, что мы поговорим об этом как-нибудь специально в другой раз.

А пока отметим вот что по вопросу о Сталине. В этой книге Млечин пишет, что только «серые и малограмотные партийные чиновники слушали Сталина, как оракула…» Только «партийные секретари и аппаратчики стояли за него горой». Эта мысль так дорога автору, что в разных вариантах он повторяет ее и в других книгах, например: «Для многих военных возможность увидеть вождя была счастьем, о котором они вспоминали всю свою жизнь».

Итак, только партчиновники да военные. Но вот два писателя, причем не певцов комсомола вроде Безыменского, а уже далеко не молодых, одному идет пятый десяток, другому уже перевалило за пятьдесят, — Пастернак и Чуковский. Их пригласили на съезд комсомола. И вот что записал 22 апреля 1932 года в дневнике старший из них: «Я оглянулся: у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные лнца. Видеть его — просто видеть — для всех нас было счастьем… Домой мы шли вместе с Пастернаком, и оба упивались нашей радостью». Ни тот, ни другой в армии никогда не служили. А кто из них партчиновник?

Но прошли годы. Чуковский совершил естественный для его круга кульбит. Вернувшись в 43-м году из эвакуации, на даче, построенной в Переделкине для него, как и для многих других писателей, по указанию Сталина, он обнаружил неизвестно как оказавшиеся тут 60 экземпляров книги Сталина «Вопросы ленинизма». В усадьбе какое-то время стояла воинская часть, и старец полоумно решил, что эта книга «во время войны, кроме ружья и шинели выдавалась каждому солдату». И что же? «Я ночью засыпал этими бездарными книгами небольшой ров в лесочке и засыпал их глиной. Там они мирно гниют 24 года». То есть 24 года он об этом молчал. Думаю, что скрывал и от Марии Борисовны, родной жены, и его секретарь Бухштаб Б. Я. не знал это. А тогда же, 24 года тому назад, Корней Иванович написал разлюбезное письмо товарищу Сталину, где предлагал школьных озорников отправлять для перевоспитания в специальные военизированные колонии. Сталин не ответил знаменитому детскому писателю, выдающемуся гуманисту.

А Пастернак? Он после XX съезда написал гневное стихотворение «Культ личности забрызган грязью…»

Прочитав в дневнике Чуковского о его тайной ночной антисталинской вылазке, я тоже собрал все его книги, что нашел, и при свете дня закопал на берегу Истры. Рядом уже готов котлован для сочинений Млечина.

Продолжаю читать недавно вышедшую книгу Леонида Млечина «Сталин, его маршалы и генералы» (М., 2004). Читаю и плачу, читаю и слезы лью… Ну, как же ты, болезненный, дошел до жизни такой?.. Ведь мама долго работала в «Литературной газете», автор глубочайших исследований зарубежной литературы, ныне — доктор филологии, член Союза писателей; папа, вернее отчим, окончил элитный МГИМО, был главным редактором «Вечерней Москвы», «Недели», пятнадцать лет работал в той же «Литгазете» заместителем самого товарища Чаковского, члена ЦК, потом — заместителем главного редактора «Известий» и даже был помощником Первого секретаря МК КПСС; и оба они лет по 30–40 состояли в коммунистической партии… Какие высокие посты! Какие блестящие карьеры! Было сыночку у кого и ума и знаний набраться… Да и сам окончил лучший в стране Московский университет, был замом в «Новом времени», потом сидел в том же как бы наследственном кресле зама главного в «Известиях», издал около двух десятков бестселлеров криминальной тематики, из коих что-то к восторгу японского императора переведено на японский язык, стал членом какого-то Союза писателей да еще — редсовета газеты «Черная кошка»… И вот листаю последнюю книгу «Сталин и его маршалы» и не могу сдержаться, листаю и заливаюсь слезами…

В кратком предисловии автор пишет: «Эта книга о судьбе нашей армии. О военачальниках и полководцах». Сам в армии не служил, но писать и рассуждать о ней страшно любит, просто не может без этого. Как Радзинский, как Немцов, как Гавриил Попов…

Разумеется, мы в надежде, что все, относящееся к жизни армии, JI. Млечин изучил до тонкости. Что — все? Да именно все, начиная с воинских званий и знаков различия. Что ж, посмотрим?

О довоенных званиях и знаках различия он пишет: «На рукаве гимнастерки и шинели геометрические фигуры — треугольники для младшего командного состава, квадраты для старшего и ромбы для высшего. Квадраты в армейском обиходе стали именовать «кубарями», ромбы — «шпалами» (с. 69). Право, как с луны свалился! Не ушиб темечко?.. Ведь даже в кино или на телевидении, где он так неутомимо трудится в «Особой папке» и «Верстах», мог бы видеть, что, во-первых, указанные знаки различия были не на рукавах, а на воротниках. Собачья старость, что ли, постигла, — не отличает рукав от воротника… Во-вторых, кроме младшего, старшего и высшего комсостава существовал еще средний, и он именно (младший лейтенант, лейтенант, старший лейтенант), а вовсе не старший комсостав носил «кубари»— от одного до трех. В-третьих, ромбы, разумеется, никто, кроме полоумных, не называл «шпалами». Если не знаешь, что такое шпала, сходи в метро или на Казанский вокзал и посмотри. Среди шпал ни одного ромба не найдешь. Старший комсостав (капитан, майор, подполковник, полковник) как раз и носил «шпалы» (продолговатые прямоугольники) — от одной до четырех.

А о погонах исследователь пишет, что они были введены не в 43-м году, а на пять лет раньше, еще до Халхин-Гола. И еще: министры, в том числе военный министр, появились у нас не в 46 году, а уже в 25-м (с. 11).

Ну как же тут мне, старому солдату, не расплакаться!..

А в аннотации сказано, что автор широко использовал в книге «недавно рассекреченные документы». Интересно, когда же это рассекретили хотя бы то, что ромбы это «шпалы»? И кто посмел?

А вот как выглядит эрудиция Млечина в области воинских званий, когда он не вообще рассуждает на эту тему, а пишет о конкретном лице: «В июле 1939 года на Хапхин-Гол прибыл комкор Г. Жуков» (238). На самом деле он прибыл туда в конце мая, и уже 30-го они вместе с комбригом Денисовым и полковым комиссаром Чернышовым отправили наркому обороны Ворошилову донесение об обстановке в районе боев (В. Краснов. Неизвестный Жуков. М., 2000. С. 100). Кроме того, Георгий Константинович прибыл не комкором, а комдивом, что на один ромб меньше. Комкора ему присвоили только в конце августа, после ликвидации под его командованием японской группировки, тогда же — звание Героя Советского Союза. Читателю все это знать совершенно не обязательно, но ты же взялся писать о «судьбе армии», а не историю русского балета…

41
{"b":"185895","o":1}