Литмир - Электронная Библиотека

Но наш бронепоезд стоит, подлец такой, во всей красе

Я как коренной петербуржец, всегда недолюбливал Москву. Хотя я знал этот город получше, чем многие москвичи. У меня в конце восьмидесятых был бурный роман с одной москвичкой. Так вот, она знала и любила Москву, так что таскала меня по разным красивым уголкам Белокаменной, пытаясь преодолеть моё отрицательное отношение к столице нашей Родины.

Вышло это не очень. В Москву я тогда так и не перебрался. Хотя у моей подруги была унаследованная от крутых партийных родителей трехкомнатная квартира на престижном Кутузовском проспекте. За то, чтобы вселиться в такую жилплощадь, люди и тогда, и в более поздние времена, вляпывались даже в уголовщину. Но мне невские берега были дороже.

Забавно, что моя подружка Светлана столицу тоже не любила. Именно она сказала классическую фразу питерских снобов: "Москва - большая деревня". Первоначально я думал -- это потому, что о её родном городе в народе говорят - "Тверь-городок - Петербурга уголок"*.

(*Тверь и в самом деле очень похожа на Питер.)

Но потом выяснилось, что дело тут куда глубже. Ещё когда мы катались на бронепоезде, Светлана как-то после хорошей выпивки стала рассказывать про князя Михаила Тверского, про то, что москвичи забрали власть исключительно подлостью. А на самом деле столицей России должна быть Тверь.

Никифор Сорокин аж офигел и выдал:

-- Света, у тебя какой-то нездоровый великотверской шовинизм*.

(* У автора много друзей в Твери, и с такими взглядами я не раз сталкивался.)

Про то, что московские князья были и в самом деле теми ещё ребятами, я знал и сам. Но, в конце концов, победителей не судят. Ивану III удалось собрать Россию, его конкуренту Михаилу Тверскому не удалось. А методы в политике я видел и более подлые. Да и мы тоже не все в белом...

Это я к тому, что Белокаменную мы не любили. Но вот теперь пришлось жить и работать в Москве. Город этого времени мне тоже не слишком нравился, хотя он был симпатичнее, чем то безобразие, которое я видел в начале ХХI века. Да только уже никуда не деться. Выход с той должности, которую я занимал, был один - к стенке. А как сказал поэт Мандельштам, "я ещё не хочу умирать".

Но вот Воробьевы горы мне нравились. Отсюда Москва выглядела очень красиво. В первые дни декабря уже выпал снег, светило редкое в этом месяце солнце - так что "сорок сороков" церквей смотрелись как на картинах Кустодиева. Не хватало только троек с пьяными ухарями-купцами на переднем плане. Но старых купцов большевики уже отправили в расход, а новые, нэпманы, пока что не появились.

На этих самых горах я встречался с товарищем Луначарским. Подобное место встречи было вызвано просто тем, что ведь надо воздухом-то подышать. Это ведь только в книгах Конюшевского герой то бегает по лесам с автоматом, то дает советы товарищу Сталину. На самом-то деле руководящий работник сидит в кабинете. Мне тоже очень хотелось поехать куда-нибудь в "поле", как обычный репортер. Но ведь сам виноват. Не по должности теперь с блокнотом бегать.

Итак, мы прогуливались с Луначарским по Воробьевым горам. Наша пара представляла из себя просто кадр "два типа революционеров". Анатолий Васильевич был одет как типичный небогатый интеллигент старого времени - в пальто с барашковым воротником, в меховой шапке типа "пирожок", на ногах у него были какие-то ботиночки с галошами. Зачем галоши зимой? Но, видимо, так было принято.

Я же продолжал придерживаться милитаристского стиля. Не из выпендрежа - просто я и в том мире предпочитал носить армейские шмотки. Они удобнее. Так вот, я был в бекеше, разумеется, подпоясанной ремнем, на котором висела кобура с моим верным Кольтом. На башке у меня красовалась кубанка.

Ну, кроме всего, на мне были надеты джинсы - они, в отличие от штанов моего времени, не развалились за эти почти два бурных года, а были вполне в порядке. Ну, и до кучи - хромовые сапоги, который мне пошил один знакомый еврей. Они, в отличие от обычных "хромачей", были на меху.

Вот как раз об интеллигенции у нас и шел разговор с наркомом просвещения. Перед Анатолием Васильевичем стояла задача, равной которой в истории не было. В самом деле. Подумаешь - власть захватили. Многим это удавалось. Удержали - тоже не большевики первые. А вот ликвидировать неграмотность в огромной стране... Здесь было, отчего за голову схватиться. При этом в дело просвещения тут же полезли разнообразные новаторы. Которые кричали, что их при старой власти зажимали, а вот у них-то имеются самые лучшие методы. На 90 процентов это была такая сволочь...

А в деле ликбеза наши с Луначарским интересы переплетались. Мы пропагандируем - ребята Луначарского учат.

-- Сергей Алексеевич, я не понимаю вашего отрицательного отношения к сторонникам новой педагогики.

-- Анатолий Васильевич, а они имеют хоть какой-то педагогический опыт? Они детей учили? Они в армии служили хотя бы унтер-офицерами или помкомвзвода? У них хоть свои дети есть?

-- Нет, -- согласился Луначарский.

-- Так почему сволочь, у которых нет даже своих детей, лезет в педагогику? Теории, знаете ли, все могут придумать.

-- Но ведь надо попробовать...

-- Я совсем не гуманист, если вы знаете, когда надо, я ставил людей под пулеметы. Но давайте на детях не будем экспериментировать. Я понимаю, царская система образования никуда не годится. Гимназии с изучением никому не нужных латыни и древнегреческого не нужны. Но вот реальные училища - от них можно плясать.

-- Всё вам не нравится. Ведь латынь развивает логическое мышление.

-- Куда лучше его развивает математика. Тем более, что, артиллерийскому командиру или инженеру - латынь поможет? Математику ему точно надо знать. А Овидия Назона и "Записки Цезаря" можно читать и в переводе.

Надо сказать, что я, поглядев программы царских школ был в полном отпаде. В гимназиях, о которых любили скулить в моё время, уровень образования был просто чудовищным. Конечно, там изучали латынь и древнегреческий, которые нафиг никому не нужны. Кстати, все без исключения мои знакомые, учившиеся в гимназии, вспоминали уроки греческого и латыни с искренней ненавистью.

А вот преподавание физики и математики было в выпускном, восьмом классе, на уровне моего пятого.

Про тригонометрию, к примеру, гимназисты вообще ничего не знали. Я бывал в нескольких разных школах. Время было милитаризированное, да и что могут ждать ребята от парня с боевым орденом и пистолетом на поясе? Так что я задавал "военную" задачку, с которой во времена моей школьной юности, разумеется, имея под рукой тригонометрическую таблицу, мог справиться любой вменяемый семиклассник: вычислить "мертвую зону" для пулемета "Максим", установленного на крыше пятиэтажного дома. Дано: Угол вертикального наведения пулемета на станке Соколова -15 градусов. Высота этажа дома в центре города примерно 3,5 метра, плюс метр фундамента и три метра чердака. Гимназисты буксовали. Реалисты более-менее справлялись.

Так что реальные училища можно было брать за основу. Но, конечно, это не решало дела. Миллионы людей надо было хотя бы научить читать печатный текст. Тут более всего годился "ланкастерский метод". Суть его в том, что "научился чему-то сам - учи другого". А в пропагандистском варианте: "если ты умеешь читать, а твой товарищ не умеет - тебе должно быть стыдно!"

Но в деле привнесения культуры в широкие народные массы было много разных подводных камней. И дело было не только в оголтелых экспериментаторах. Об этом-то и шел разговор.

-- Сергей Алексеевич, я вот вашу позицию не всегда понимаю. С одной стороны, ваши издания защищают бывших царских офицеров. Вы привлекаете к сотрудничеству представителей старой интеллигенции. Ваша сотрудница Светлана Баскакова всюду пропихивает стихи Николая Гумилева. Но с другой стороны вы поддерживаете сторонников "рабочего ценза".

73
{"b":"185641","o":1}