Мне в очередной раз пришло в голову, что Экселенц опять оказался хитрее, чем я думал. Ему и самому невыгодно было убивать Абалкина, так толком и не выяснив, что там на самом деле произошло между ним и Тристаном-Лоффенфельдом. И теперь Экселенц готов воспользоваться ситуацией, чтобы довести это дело до конца, как настоящий контрразведчик. И возложил он эту миссию лично на меня, потому что прекрасно понимал, что проштрафившийся комконовец Каммерер будет теперь землю рыть, чтобы не столько доказать невиновность Абалкина, сколько подтвердить свою профессиональную пригодность. И про нового ученика старины Айзека Экселенц упомянул не случайно. Значит, я буду не одинок. Не люблю быть одиноким. Особенно в драке. Саракш начисто отбил у меня охоту оставаться с глазу на глаз с неизвестным, неуловимым, но беспощадным противником.
5 июня 78-го года
Новые горизонты
Бромберг жил в небольшом доме на правом берегу Исети в тихом малоэтажном районе. Дом этот, видимо, был местной достопримечательностью: мощный бревенчатый сруб под тесовой крышей, окруженный глухим высоким забором с широкими воротами, в которые врезана узенькая калитка. В соответствии с указанием на жестяной табличке, выполненном на трех языках, включая тагорянский, я потянул на себя кованое железное кольцо и оказался в просторном дворе.
Хозяин встретил меня на крыльце, проводил в дом. Вопреки ожиданиям, изнутри это «жилище отшельника» выглядело вполне современным. Мультимебель, Линия Доставки, терминал БВИ, кристаллотека и тепловой конвертор вместо полагающихся в избах лавок по стенам, полатей, подовой печи и прочих ухватов с ушатами. Большую часть этого «дома-оборотня» занимала библиотека. У меня в глазах зарябило от позолоты на тисненых корешках. Судя по латинским, английским, немецким, французским и, кажется, японским названиям – все это были труды по истории науки, изданные еще до Второй НТР, то есть до всеобщего переноса знаний на цифровые носители.
Железный старец предложил мне кофе. Мы расположились на кухне, у низкого кофейного столика, в удобных плетеных креслах, и несколько минут молча наслаждались превосходно приготовленной арабикой. Бромберг не выглядел теперь сердитой взъерошенной вороной, коей предстал прошлой ночью. Передо мной был солидный университетский профессор. Крохотную кофейную чашку он держал с аристократической небрежностью – оттопырив мизинец и слегка на отлете.
Едва опустошенные чашки упокоились на расписном подносе, Бромберг пригласил меня в кабинет. В его «избе-читальне» было только две комнаты, что по нынешним временам верх аскетизма, и кабинет оказался гораздо обширнее спальни, насколько я сумел заметить через приотворенную дверь. Проклятая профессиональная привычка изучать обстановку! Хорошо, что большинство людей не замечает, как я осматриваюсь в их жилище, иначе бы меня перестали звать в гости. На Саракше привычка эта не раз спасала мне жизнь, на Земле она, к счастью, срабатывала почти исключительно вхолостую.
– Итак, – сказал профессор, – не прошло и двух суток, как вы вспомнили о старом дураке Бромберге…
Начало разговора мне не понравилось. Вернее, не мне, а мелкой комконовской сошке, присланной выжившим из ума Сикорски приобщиться к истинному знанию, коим трижды лауреат Геродотовской премии всегда готов поделиться. Не ради спокойствия «тайного тюремщика идей», но ради общего блага. Разумеется, ничего подобного Бромберг не сказал, но это читалось в его глазах. Меня такой зачин вполне устраивал, и я поспешил уверить «старого дурака» в своем глубоком к нему почтении.
– А, бросьте, – отмахнулся Бромберг. – Вы бы и не вспомнили обо мне, если бы не зашли в тупик.
Я не стал спорить, но и вдаваться в подробности не спешил. Мне хотелось, чтобы Бромберг сам вывел разговор на интересующую меня тему.
– И тупик этот, без всякого сомнения, называется проблемой Странников, – констатировал он. – Я бы сказал, пресловутой проблемой пресловутых Странников.
Такое продолжение меня тоже вполне устраивало. «Мелкую комконовскую сошку» – тем более. «Сошка» горестно вздохнула и развела руками. Тупик, дескать, куда деваться.
– Так я и предполагал, – величественно изрек криптоисторик. Темные библейские глаза его заискрились вдохновением.
Мы с «сошкой» заранее раскрыли рты и старательно развесили уши.
– А известно ли вам, молодой человек, что проблема эта появилась задолго до дела подкидышей? – возгласил Бромберг. – Собственно говоря, она возникла в тот момент, когда астрофизик Шкловский, великий ученый двадцатого столетия, выдвинул гипотезу, что спутники Марса искусственного происхождения. Гипотеза эта, как известно, блестяще подтвердилась, едва экспедиционный корабль Следопытов пришвартовался к Фобосу. Разумеется, в тот момент никто ни о каких Странниках и не подозревал. Никто не ведал о них и тогда, когда возникло предположение, что развалины так называемой Старой базы на Теплом Сырте не имеют отношения к человеческим поселениям. Когда группа Опанасенко – Моргана обнаружила тоннельный город из янтарина, проблема Странников уже вполне созрела, но еще не обрела своего зловещего смысла. Это был период счастливого неведения, длившийся без малого столетие. Даже открытие искусственных янтариновых спутников Владиславы свидетельствовало лишь о количественном разрастании проблемы. К Странникам относились с почтительным восторгом, который был в известном смысле подпитан тем самым на редкость своевременным открытием Убежища на Радуге.
В отличие от меня, «сошка» ни о каком Убежище слыхом не слыхивала… Да и откуда?
– Из школьного курса космической истории, молодой человек, – ядовито пояснил Бромберг. – Впрочем, не исключено, что сейчас плохо преподают космическую историю. Иначе бы вы знали, что буквально за полчаса до катастрофы «кроты», прокладывающие шахту под противоволновое укрытие, наткнулись на тоннель, который вел в глубь литосферы. Тоннель, само собой, был сооружен из янтарина, и благодаря ему спаслось почти все оставшееся на планете население Радуги. В эйфории счастливого избавления от погибели никто и не обратил внимания на тот малозначительный на черном фоне Волны факт, что, по данным глубинного планетологического зондирования, никаких сколько-нибудь обширных пустот в этом районе материка не было и быть не могло. Я читал мемуары тогдашнего главы планетологической службы Радуги Анатолия Первенцева, он иначе как чудом внезапное и более чем своевременное обнаружение Убежища в толще материковой коры и не называл. Это было первым, но далеко не последним звоночком, оповещающим, что дело Странников живет и побеждает. Следующим звоночком стал сейчас уже совершенно забытый «казус двух лун».
«Сошка» на пару со мной вопросительно задрала брови: «Это еще что такое?»
– Ну, об этом ни в каких учебниках наверняка ничего не сказано, – проницательно заметил Бромберг. – Даже из последнего издания «Истории Посещения», написанной ныне покойным Паком Хином, вымарали соответствующую главу. За лженаучное мракобесие, надо полагать. Так вот, молодой человек, спустя всего пятнадцать лет после событий на Радуге за одну ночь Марс потерял и вновь приобрел свои знаменитые луны. Первым перестал наблюдаться крохотный Деймос. Автоматическая обсерватория на Фарсиде зафиксировала совершенно необъяснимое с точки зрения небесной механики затмение этого спутника. «Затмение» длилось не более трех часов, после чего Деймос вновь засиял в марсианских небесах. Но почти сразу вслед за ним исчез и Фобос. Вторая луна Марса отсутствовала более пяти часов. Причем отсутствовала в прямом смысле этого слова, так как сейсмографы на поверхности красной планеты зафиксировали временное прекращение воздействия гравитации Фобоса на планетарную кору. По возвращении на законное место второй луны-беглянки на ее поверхность высадилась ареологическая экспедиция с целью выяснить природу небывалого астрономического феномена. Каково же было удивление ареологов, когда обнаружилось, что вернувшиеся Фобос и его меньшой братец Деймос представляют собой самые обыкновенные астероиды, позаимствованные, очевидно, из одноименного Пояса. Никаких следов предыдущих экспедиций. Более того, ни малейшего намека на искусственное происхождение.