Он воспроизвел в памяти мысленные наброски и зарисовки. Осень 1986 года. Погожий день. Ветреный, но сухой и яркий. Прогулка по незнакомому району Лондона. Длинная дорога, обсаженная деревьями. Вид с высоты. Особняки и примыкающие друг кдругу дома. Викторианский, эдвардианский стиль.
Звонок домофона вырвал его в настоящее. Вздрогнув, он закрыл файл, встал, прошел в коридор и снял трубку.
— Открыто. Поднимайтесь, — сказал он и только потом понял, что она его не слышит.
Он остался стоять в коридоре, прислушиваясь к шагам на лестнице. Шаги остановились перед дверью, и стук раздался не сразу, а через пару секунд. Он представил, что она приводит себя в порядок, разглаживает одежду, убирает волос с воротника. Или смотрит на часы и подумывает удрать. Как только она постучала, он открыл дверь, заставив ее вздрогнуть.
— Входите, — сказал он. — Спасибо, что пришли.
Все, что Мэддокс сделал для улучшения изображения, — это уменьшил размер окна медиапроигрывателя, чтобы рот репортера не так дробился на пиксели.
Пока Карен изучала видеозапись, Мэддокс сходил в дальний конец комнаты и вернулся со стаканом красного вина, который поставил у ноутбука. Карен подняла руку, отказываясь, но он только подвинул стакан немного ближе к ней и отошел. Наконец, когда она смотрела запись в третий раз, ее рука потянулась, возможно, непроизвольно, к стакану. Сделав глоток, она подняла стакан, рассматривая бойкого репортера: очки в стиле Майкла Кейна, застегнутый на все пуговицы пиджак, расстегнутый воротник рубашки, рука, примостившаяся на бедре.
Мэддокс смотрел, как она снова включила воспроизведение. Каждый раз, когда репортер начинал говорить, она немного приближалась к экрану и чуть-чуть наклоняла голову налево, выставляя правое ухо, которое сохранило остатки слуха, несмотря на то, что запись была без звука. Привычка, решил Мэддокс.
Карен откинулась на спинку кресла и посмотрела на Мэддокса, прежде чем начать.
— Он говорит что-то вроде: «По сообщению газет… о расследовании… обнаружены два сожженных женских тела…» То ли пятнадцать, то ли пятьдесят лет назад. Что-то про век. Простите, тут правда трудно разобрать.
Речь ее звучала как речь человека, которому пришлось учиться говорить, не слыша звука собственного голоса.
— Отлично! Это мне очень поможет, Карен. Наверняка там было «пятнадцать». Я даже не знал, что он говорил о доме Кристи. Но он сказал «сожженные» тела? Вы уверены? Странно.
— Нет, я не уверена, но мне так послышалось.
Карен этим выражением («послышалось») напомнила ему одного слепого, как-то попросившего Мэддокса перевести его через дорогу, который шел «повидать доктора».
Мэддокс хотел наполнить ее стакан, но она накрыла его рукой.
— Мне нужно идти, — сказала она. — Я же говорила, что могу к вам зайти лишь на минутку.
Мэддокс постоял секунду с бутылкой, потом отступил.
— В другой раз, — сказал он.
— Хотите еще что-то мне показать?
— Возможно, еще появится, если вы не против.
— Когда появится, обращайтесь.
Он проводил ее до двери, потом снова выключил свет и стал смотреть в окно, как она выходит на улицу. Выйдя из подъезда, она остановилась, посмотрела сначала в одну сторону, потом в другую, как будто решая, куда идти. Не очень-то похоже на женщину, которая спешит на встречу. Он проводил ее взглядом, когда она пошла на юг, в сторону Сент Эннс-роуд, и скрылась за углом, после чего уселся в кресло и выпил вино из ее стакана. Его блуждающий взгляд прошел по книжным полкам, поднялся по стене и остановился на потолке. После этого он просидел полчаса без движения, не сводя глаз с потолка и прислушиваясь к поскрипываниям и вздохам дома. Музыку внизу к этому времени уже выключили.
Обратно он поехал другим маршрутом. Поднялся по Харрингей-ладдер, свернул на запади миновал Прайори-парк. Вдавил педаль газа на Б-образной Кренли-гарденс, позволил склону замедлить ход машины и медленно вкатился на парковку у дома № 23. Там он заглушил мотор и посмотрел на окно квартиры на третьем этаже, в которой Деннис Нильсен прожил с октября 1981 до февраля 1983 года. Одной из ошибок этого серийного убийцы, из-за которой его и поймали, было то, что он надолго оставлял открытым мансардное окно, привлекая внимание соседей.
Мэддокс посмотрел на часы и завел машину. Он выехал на Норт-серкулар, свернул на Стейплс-корнер, проехал на юг по Эджвер-роуд и повернул направо на Доллис-хилл-лейн. Там он пустил машину самым медленных ходом, наклонился над рулем и изогнул шею, глядя на дома на южной стороне. Он не сомневался, что нужно смотреть именно на южную сторону. Мэддокс совершенно точно помнил широкую, обсаженную деревьями улицу с видом на центральный Лондон. За домом земля шла под уклон. Если идти от метро, то далеко. От какой станции? Этого он не знал.
Мэддокс свернул направо и проскочил следующую улицу. Он даже не знал названия улицы, которую искал. Доллис-хилл-лейн как будто звучало похоже, но, когда он в Интернете наткнулся на название Криклвуд-лейн, оно тоже показалось ему похожим. Он съездил туда, к дому № 108/110, когда выяснил, что там снимали «Восставшего из ада». Узнав, что теперь там расположен один из оздоровительных клубов сети «Холмс Плейс», он сделал вывод, что раньше на этом месте находилась киностудия «Криклвуд Продакшн Вилледж», где проводились павильонные съемки.
В 1986 году Мэддокс уже приезжал сюда, в Доллис-хилл, когда Клайв Баркер снимал свой первый фильм «Восставший из ада». Съемки проходили в арендованном доме, и Мэддоксу, чтобы пройти на съемочную площадку, пришлось назваться помощником Баркера. Он собирался взять у него небольшое интервью и пойти с ним в какой-нибудь журнал. Это могло стать серьезным прорывом в его карьере. К счастью, Клайв согласился на это. Мэддоксу запомнились большие белые фургоны, припаркованные у дома, на удивление большое количество людей, слоняющихся без дела, столовая на колесах, длинный стол, пластиковые чашки, чайник. Он поспрашивал Стива Джонса, отвечавшего за связи киногруппы с прессой, и тот рассказал ему, что происходит. Снималась сцена обеда с Эндрю Робинсоном, Клэр Хиггинс, парой молодых актеров, девочкой, мальчиком и несколькими статистами. Мэддоксу пришлось наблюдать из-за камеры. Он пытался поймать взгляд Баркера, когда тот разговаривал с актерами, объясняя, что они должны делать в кадре. Контролировал все и вся. Мэддокс завидовал ему, но и восхищался. Одна гримерша напудрила лоб Робинсона, другая поправила прическу Эшли Лоуренс. Они начали снимать, и весь мир вокруг как будто замер. Все, кто находился не перед камерой, застыли, лица сделались неподвижными и сосредоточенными. Напряженность чувствовалась в воздухе. Но как только Баркер выкрикнул: «Снято!», все это исчезло. Появились улыбки, послышался смех, все вдруг задвигались. Мэддокс обратил внимание на гримершу, ту, которая поправляла волосы Эшли, но тут Стив Джонс взял его подлокоть и подвел к Баркеру. Режиссер посмотрел на него и, помедлив какую-то долю мгновения, сказал:
— Брайан.
И произнес он это таким теплым, искренним тоном, что можно было подумать, будто Клайв все утро ждал встречи с ним.
Они провели короткое интервью за обедом, расположившись прямо на полу одной из комнат в глубине дома.
— Мы окружены образами, которые имеют только сиюминутную силу и не вызывают никакого резонанса, — рассказывал Баркер со своим ливерпульским акцентом. — Реклама, видеоклипы, другие вещи — они кажутся очень важными, но на самом деле все это полная ерунда.
Мэддокс увидел гримершу с бумажной тарелкой и стаканчиком в руках. Она села, скрестив ноги, рядом с кем-то еще из съемочной группы, и они стали есть и разговаривать.
— Что пугает вас? — спросил он Баркера.
— Я боюсь неосвещенных улиц, боюсь летать на самолетах, боюсь застрять в метро в час пик. Боюсь мест, где приходится терять контроль над собой.
После интервью Мэддокс задержался и принялся слоняться по комнате, поджидая случая заговорить с гримершей. Когда случай представился (ее собеседник встал и собрался уходить), он тут же ухватился за него. Она тоже начала вставать, и Мэддокс, якобы случайно проходя мимо, остановился прямо передней, преградив путь. Извинившись, он представился.