При изучении народов и отдельных личностей перед нами раскрываются причины, по которым они становятся во враждебные или в дружественные отношения одни к другим и которые суживают или расширяют, смягчают или ожесточают общественные нравы. Вследствие того, что арабы жили особняком от всего человеческого рода, они приучились смешивать понятия об иностранцах и о враге, а вследствие бедности их родины у них установился особый принцип юриспруденции, в который они верят и которого придерживаются до настоящего времени. Они утверждают, что при дележе земли богатые и плодородные страны достались другим членам человеческой семьи и что потомство изгнанника Измаила вправе прибегать и к обману, и к насилию для того, чтобы вступить в обладание той частью наследства, которой его лишили так несправедливо. По замечанию Плиния, арабские племена занимались в одинаковой мере и хищничеством, и торговлей; они облагали выкупом или грабили проходившие через степь караваны, и с самых отдаленных времен, со времен Иова и Сезостриса, их соседи были жертвами их хищнических наклонностей. При виде одинокого странника бедуин с яростью устремляется на него и громко кричит: “Раздевайся; у твоей тетки (моей жены) нет платья”. Покорность дает право на пощаду; сопротивление раздражает хищника, и странник должен искупить своей собственной кровью ту кровь, которую он мог бы пролить, пользуясь своим законным правом самозащиты. Кто обирает прохожих один или с немногими сообщниками, того клеймят заслуженным названием грабителя; но когда такие же подвиги совершаются многочисленной шайкой, они принимают характер законной и честной войны. Это настроение народа, считавшего всех остальных людей своими врагами, усиливалось от усвоенной в домашней жизни привычки грабить, убивать и мстить за личные обиды.
При теперешнем устройстве европейских государств право заключать мир и объявлять войну принадлежит небольшому числу монархов, а действительно пользуется этим правом еще более незначительное число лиц; но каждый араб мог безнаказанно и со славой направить свой дротик в грудь своего соотечественника. Только поверхностное сходство наречий и нравов соединяло эти племена в одну нацию, и во всех общинах власть должностных лиц была и безмолвна, и бессильна. Предание сохранило воспоминания о тысяче семистах сражениях, происходивших в те времена невежества, которые предшествовали появлению Мухаммеда: вражда ожесточалась от злопамятства, и достаточно было прочесть вслух, в прозе или в стихах, рассказ о старинной распре, чтобы разжечь старые страсти между потомками когда-то враждовавших между собой племен. В частной жизни каждое лицо мужского пола или, по меньшей мере, каждое семейство было судьей в своем собственном деле и исполнителем своего собственного приговора. То деликатное понимание личной чести, которое взвешивает не столько материальный вред, сколько оскорбление, вливает смертельный яд в распри арабов; они слишком легко обижаются за честь жены и бороды; неприличное обхождение или презрительное слово может быть заглажено только кровью оскорбителя, и они так терпеливы в своем злопамятстве, что выжидают случая отомстить за себя в течение целых месяцев и даже нескольких лет. У варваров всех веков допускалась уплата пени или вознаграждения за убийство; но в Аравии от родственников убитого зависит, принять вознаграждение или совершить расправу собственноручно. Утонченная мстительность арабов даже отказывается от головы убийцы, заменяет виновного невинным и переносит наказание на лучшего и самого знатного члена того рода, от которого понесено оскорбление. Если этот последний пал от их руки, они в свою очередь подвергаются опасности возмездия; на сумму этого кровавого долга нарастают проценты; члены обоих семейств проводят свою жизнь в том, что стараются поймать друг друга в какую-нибудь ловушку и сами не попасться в нее, и нередко случается, что только по прошествии полустолетия расплата считается оконченной. Впрочем, эта не допускавшая пощады или примирения кровожадная мстительность смягчалась принципами чести, которые требовали, чтобы во всякой борьбе между частными людьми соблюдалось некоторое равенство по возрасту и физической силе, по числу и оружию. До Мухаммеда арабы ежегодно справляли двухмесячный или, может быть, четырехмесячный праздник, во время которого их меч не вынимался из ножен ни для внешних, ни для внутренних войн, а в этом временном перемирии ясно сказывается их привычка к анархии и к войне.
Но это влечение к хищничеству и к мщению умерялось под влиянием торговли и литературы. Уединенный полуостров был окружен самыми цивилизованными нациями древнего мира; торговец — друг всего человеческого рода, и ежегодно приходившие караваны вносили в города и даже в степные лагери первые семена знания и образования. Какова бы ни была генеалогия арабов, их язык происходил от того же первоначального корня, от которого происходили языки еврейский, сирийский и халдейский; независимость племен выражалась в том, что каждое из них говорило на своем диалекте, но вместе с тем каждое из них признавало, что после его собственного диалекта самый чистый и самый ясный тот, на котором говорили в Мекке. У арабов, точно так же, как и в Греции, усовершенствование языка предшествовало улучшению нравов; у них было восемьдесят названий для меда, двести для змеи, пятьсот для льва, тысяча для меча, и этот обильный словарь существовал в такое время, когда он мог сохраняться лишь в памяти безграмотного народа. Надписи на памятниках Гомеритов состоят из письменных знаков, вышедших из употребления и непонятных; но куфические буквы, из которых образовалась теперешняя азбука, были придуманы на берегах Евфрата, и с этим нововведением знакомил жителей Мекки иностранец, поселившийся там после рождения Мухаммеда. Врожденное красноречие арабов не было знакомо с правилами грамматики, стихотворного размера и риторики; но они были одарены проницательностью ума, плодовитостью фантазии и способностью ярко выражать свои мысли в кратких изречениях, и когда их более тщательно обработанные произведения читались вслух, они производили сильное впечатление на умы слушателей. Гений и достоинства каждого вновь появившегося поэта встречали восторженные похвалы и в среде его собственного племени, и в среде других родственных племен. Устраивался торжественный пир; хор женщин, бивших в литавры и разодетых как перед венцом, воспевал в присутствии их сыновей и мужей счастье их родного племени; они радовались тому, что появился новый поборник для защиты их прав, что новый глашатай возвысил свой голос для того, чтобы увековечить их славу. Самые отдаленные и недружелюбные племена ежегодно собирались на ярмарку, которая была отменена фанатизмом первых мусульман, и это народное собрание, должно быть, много способствовало распространению образования между варварами и их сближению. Тридцать дней проводились во взаимном обмене не только зернового хлеба и вина, но также красноречия и поэзии. Поэты состязались между собой с благородным соревнованием из-за первенства; увенчанное победой произведение хранилось в архивах шейхов и эмиров, и мы можем прочесть на нашем собственном языке семь оригинальных поэм, которые были написаны золотыми буквами и вывешены в Мекке внутри храма. Арабские поэты были историками и моралистами своего времени, и хотя они разделяли предрассудки своих соотечественников, они старались внушать любовь к добродетели и увенчивать ее лаврами. Любимой темой их песнопений была неразрывная связь великодушия с храбростью, и когда они направляли самые колкие свои нападки на какой-нибудь гнусный разряд людей, они с горечью упрека утверждали, что мужчины не умеют быть уступчивыми, а женщины не умеют отказывать. В арабских лагерях до сих пор можно найти такое же гостеприимство, каким отличался Авраам и какое воспевал Гомер. Наводящие ужас на всю степь свирепые бедуины принимают без расследований или колебаний чужеземца, который смеет положиться на их честь и войти в их палатку. Его принимают приветливо и почтительно; с ним хозяин делится своим богатством или своей бедностью, а после того, как он отдохнул, его провожают изъявлениями благодарности, благословлениями и, может быть, подарками. Нуждающемуся брату или другу оказывают еще более великодушное сочувствие; но геройские поступки, которые могли бы сделаться предметом общих похвал, как кажется, выходили в их мнении за пределы того, что дозволялось благоразумием и было согласно с обычаями. Однажды возник спор о том, кто из жителей Мекки превосходит всех других великодушием, и чтобы разрешить его, были названы для сравнения трое граждан, считавшихся самыми достойными такого состязания. Сын Аббаса, Абдаллах, собрался в далекий путь и уже занес ногу в стремя, когда услышал жалобную мольбу: “Сын дяди апостола Божия, я странник, и я в нужде!” Он немедленно сошел с коня, подарил пилигриму своего верблюда, его богатую сбрую и кошелек с четырьмя тысячами золотых монет, оставив при себе только меч, или потому, что это оружие было особенно ценно по своему закалу, или потому, что оно было подарено почтенным родственником. Слуга Саида сказал второму просителю, что его господин спит, но немедленно прибавил: “Вот кошелек с семью тысячами золотых монет (это все, что у нас есть в доме) и вот кроме того предписание, чтобы вам дали верблюда и раба”; лишь только господин проснулся, он похвалил своего верного служителя и дал ему свободу, но слегка упрекнул его за то, что не разбудил его и тем лишил его возможности выказать свою щедрость. Третьим из этих героев был слепой Арабах; к нему обратились с просьбой о помощи в час молитвы, в то время как он шел, опираясь на плечи двух рабов. “Увы!— отвечал он,— моя казна пуста! Но вы можете продать этих рабов; если вы этого не сделаете, я все-таки откажусь от них”. После этих слов он оттолкнул от себя служителей и стал ощупью пробираться вдоль стены, опираясь на свою палку. Характер Гатема представляет полнейший образец арабских добродетелей: он был храбр и щедр, был даровитым поэтом и счастливым в своих предприятиях хищником; для его гостеприимных пиршеств жарили по сорока верблюдов, а молившему о сострадании врагу он возвращал и пленников, и добычу. Его соотечественники из привычки к свободе пренебрегали требованиями правосудия и с гордостью руководствовались самостоятельными внушениями сострадания и милосердия.
